Ковчег Иоффа - Шунина Наталья - Страница 42

К концу ноября мне все-таки пришлось признать, что этот невероятный подвиг — освободиться от рабства — не подарил бы мне свободы. Мне нужно было понять, для чего мне нужна свобода. На что те крохи моей истинной личности могли ее направить, в чем воплотить? И мне потребовался еще месяц, чтобы я понял.

И я начал действовать. Конечно, меня самого беспокоило, что будет с «программой» (со мной), когда я начну грести против течения. Но исследовательский интерес в какой-то момент оказался сильнее инстинкта самосохранения — я погреб. На удивление, папку от Игоря редакции отказывались брать — все пеняли на ее фантастичность. Что ж. Мне пришлось вывалить деньги за написание статьи и публикацию. Я сам редактировал статью, чтобы вычистить бульварный и сенсационный дух, на который то и дело сбивался журналист и который нивелировал серьезность материала.

Так появилась статья: «Секта создала сеть супермаркетов».

Папку, которая хранилась у игумена, мы пустили по церковной линии — так удачно сложились карты, что заявление о преступности экологических фондов и движения нью-йдж прозвучало из уст нашего патриарха.

Материалы из папки я издал в виде книги, которая впервые должна была стать «живой книгой суицида».

Продвижение ее было построено на том, что впервые у читателей появлялась возможность за неделю прочесть книгу-исповедь и через неделю в режиме «лайф» наблюдать за самосожжением писателя, который ее создал. Дата самосожжения назначена. Место тоже — берег озера. Того в одноименном государстве Африки. Во время моего сожжения тоголезцы должны были танцевать вокруг меня.

Больно говорить, но идея показалась издателям столь удачной, что они не поскупились на рекламу и предложили мне невиданный гонорар и баснословный тираж. Одно обязательство, конечно, мы не прописывали: должен ли я умереть.

Итак, до свидания, мои дорогие читатели. В следующий раз вы увидите меня в режиме «лайф» в одиннадцать утра по Москве и в восемь утра по Того.

— Здравствуйте, дорогие друзья. Вот и подошла к концу моя книга, а вместе с нею и моя жизнь. Хоть это было совсем непросто, многие из вас смогли до меня достучаться. Я был удивлен милосердием, равно как и жестокостью. Был потрясен осознанием, что все мы находимся в одной лодке — все мы в равной степени и давно сошли с ума. И то, что я здесь говорю, — я показал рукой на толпу тоголезцев, которые меня слушали, но об эмоциях на их черных лицах сложно было что-то сказать, потом вытащил смартфон из держателя, показал красивые пейзажи, дивное озеро, — и то, что вы меня слушаете, — все это свидетельство общей болезни. Какой, вы спросите?

Проснувшись сегодня утром, я никак не мог поверить, что выбранное мною радикальное решение является единственным. Более того, оно не радикальное — оно в духе пустого кича. Но откуда во мне и в вас стремление к этому кичу? Сегодня на рассвете я понял — от неумения создать что-то по-настоящему красивое, а главное — от неверия в собственную красоту, в собственную божественную сущность. Это и есть болезнь. Болезнь десакрализации.

Многие меня спрашивали, зачем я приперся в Того. Зачем мне перед смертью, когда я стою одной ногой в костре, нужна эта картинка. Господа! Господа! Посмотрите на них! — Я снова снял смартфон с держателя и показал зрителям лица аборигенов. — Неужели вы не чувствуете, зачем? Разумеется, эта картинка необходима мне затем, что придает зрелищу экзотику. Это гнусно. Это гадко. Тьфу. Но этот антураж нужен мне и для другой цели. Среди тоголезцев более ощутим контраст. Контраст между теми, кто уже не верит в саму возможность жертвоприношения, не видит в нем никакого толка, и теми, кто верит. Теми, чьи боги пали, и теми, чьи боги живы и говорят с ними.

Молчание. Тоголезцы думают, что я завершил, и начинают поджог книг, которые уложены в костер.

— Подождите! Стоять! — кричу я и кидаюсь на того, кто раньше времени хочет меня сжечь. Мне удается жестами дать понять, что еще нужно время. — Похоже, мне надо говорить, не останавливаясь. Свобода! Следующее, о чем я должен сказать. Только тогда, когда мы дорастем до того, чтобы признать свое рабство, свое исключительное пленение, мы сможем понять, что такое свобода.

Может быть, свободы, все эти биллы и законы нас ввели в замешательство? Может, избыток и кажущееся изобилие, кажущаяся возможность выбора, который нам якобы предоставляется цивилизацией, пустили нам пыль в глаза? Проснитесь, рабы! Вы никогда, никогда не были свободны! Проснитесь, чтобы стать свободны. Вы можете! Это говорю вам я. У меня есть одна тысячная моего истинного «я». Когда я до него докопался, я понял, как велико, как безгранично счастье им обладать!

Оно крохотно, но оно истинно.

Да, раньше мой жест был полон тоски и боли. Мое решение происходило от ненависти и страха, ведь я обнародовал материалы. Сейчас же я люблю. Я люблю весь мир. Люблю свободу. Люблю тоголезцев и люблю себя, потому что понял: и я, и они, не лишены красоты, ни один раб не лишен ее.

Вера, ты мне подарила свободу. Я прощаю тебя. В моем сердце играет гимн свободы. Великой и божественной свободы Творить. Прошу поджигайте!

Тоголезцы меня понимают. Но почему-то не спешат.

— Поджигайте!

Но они стоят и смотрят.

— Поджигайте и танцуйте! Музыку!

Наконец один плюет на ладони, растирает их, закрывая глаза, поднимает ладони кверху и стоит так некоторое время. Так поступают еще несколько аборигенов. Затем главный подает знак, тоголезцы факелами начинают поджигать книги. Любимейшего моего Гоголя почему-то первым. Он не хочет гореть. Ох уж эта огнеупорная русская классика! Тогда я ногой швыряю Коэльо и Франсуазу Саган. И огонь занимается. Я ору. И тоголезцы танцуют.

Танец свободы моей.

Эпилог

На ровном поле размещены пятнадцать камней различной формы и величины. На закате или на рассвете, в сумерках или при пожаре дня вы всегда видите лишь четырнадцать. Как бы вы ни ухищрялись — вашему взору открывается вид только на четырнадцать.

В остальном же этот сад камней, сооруженный шесть веков назад во дворе монастыря Рёандзи, таков, каковы его братья по ландшафту: он рождает ощущение сверхчистоты и сокровенной недосказанности. Он выражает покой бесконечной изменчивости.

На одном из этих камней — уже после моего самосожжения — я сидел. Сидел и смотрел. Сидел и смотрел, как сидят и смотрят люди. Зачем они смотрят и куда? Не было ни журавлей над моей головой. Ни цветущих ветвей сакуры.

Но было небо. Был расчесанный граблями белый гравий. И 0,001 истинного меня. Может, даже меньше. Но это оказалось значительно больше девяноста девяти целых «не меня».

Как смешон был ответ на загадку о пятнадцатом камне…

Тихий танец свободы моей.

Вы хотите узнать, был ли я одинок? О нет. Я любил.

Не ругайте меня, дорогие! Когда горел костер, когда тоголезцы выли и плясали, когда камеру заволокло дымом, я… сбежал. Обманули вас, и издателей. Не ругайте. Мне нужна была та символическая смерть, то воскресение и перерождение. Я жив. Я жив. Я буду жить.