Ковчег Иоффа - Шунина Наталья - Страница 34

Вскоре приехал он. Один. Без нее. Молча проводил до своего авто. Я села в его „порше“, как какая-то бомжиха: в грязной одежде, лохматая, с вонючим ртом. Ехали мы молча. Около дома мне стало ужасно тяжело дышать. Я даже не могла представить, как переступлю порог дома и увижу ее. Эти ее блестящие скулы. Как сознаюсь, что солгала…

Но переступить порога в тот день не довелось — меня увезли на «скорой» с острым приступом пневмонии. Он не навещал. Каждый день я его ждала, но он не поднимался. Он передавал всякие полезные снэки, типа сушеной ламинарии (я их выкидывала, потому что знала, что ламинарии, моллюски и анчоусы — меню мымры). Только через три недели мы увиделись снова. И почему-то мне уже не было так стыдно. Я переварила это. Я могла дышать. Но теперь другое чувство мучило меня — всем существом я желала, чтобы они расстались.

Она по-прежнему часто оставалась у нас. Почему она не переселялась? Этот вопрос я задавала себе каждый день, замечая какую-то новую ее вещь, серебристую банку с кремом, полупрозрачное кимоно. Она обрастала изысканными вещами, золотистыми и серебристыми баночками, тюбиками, стиками, но не переезжала.

Однажды у моего репетитора по математике случился форс-мажор. Я вернулась раньше. Дверь в ванную была приоткрыта. Журчала вода. Я поняла, что они вдвоем принимают ванну и не услышали моего прихода. До этого я никогда не подслушивала. Даже напротив, мне всегда хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать их. Все их разговоры и обращения друг к другу были мне противны. Поэтому я ходила дома в наушниках, слушала лаундж, миракл-транс или звуки природы. Но тут я застыла под дверью. Журчание воды скоро прекратилось. Голоса стали слышнее.

Из щели тянуло аромамаслами. Они ворковали. Я пыталась дышать беззвучно. Потом я различила ее томный голос, мне показалось, что она делала ему массаж: „Ну, милый, может, хватит ее уже жалеть? Она взрослая. Пойми же: взрослая. Я все-таки никак не понимаю, что такого жалостного в том, что она в тебя влюблена?" Я была не только шокирована смыслом, но и тоном, она произнесла это как нечто очевидное, видимо, обсуждали они это не в первый раз! Я чуть не выдала себя возгласом, закрыла руками рот.

Она меж тем продолжала уже с ноткой осуждения: „Пойми, если ты будешь потворствовать этому… Понимаешь, я тоже хочу добра, но это не есть нормально. Наоборот, ей надо показать, что все это неприемлемо. В воспитательных целях нужна не жалость, а осуждение. Она должна осознать, насколько это неуместно. Это, в конце концов, может однажды подмочить и твою репутацию! Мы же обсуждали твой статус. Представь только… Ты можешь лишиться поста. И что за этим потянется?" Он ей ответил что-то настолько тихо (ему это было свойственно, если он не желал продолжать тему), что я не различила. Потом установилась долгая пауза. Звук поцелуев. Всплески воды. Этот гребаный дух цитрусовых — „для тонуса и для упругости кожи", как бы сказала она.

Снова послышался ее голос: „Ты боишься, что с моим переездом у нее начнутся проблемы, ее здоровье пошатнется… Разве это не потворствование? Она взрослая, она понимает, что я твоя женщина, но мы не живем вместе. Почему? Вот подумай, как она, ребенок, отвечает себе на этот вопрос?" Она не заметила, что в одном предложении назвала меня взрослой, а во втором ребенком. „Пойми же", — ласково сказала она. Я снова почувствовала, что сказанное было уже так или иначе артикулировано прежде. Однако она не продолжила, а взвизгнула. Потом послышались смешки и характерный стон, на котором я всунула наушники и пошла на балкон, чтобы там их снять и прийти в себя от шума Каменноостровского.

Меня потрясывало. Влюблена?! Что за ересь! Да я их ненавидела! Всей душой! Однако и какая-то радость мелькала. Оказывается, она не переезжает из-за меня! Это был такой головокружительный момент силы и власти! Я стояла на балконе. Высоко. Эта красивая женщина с грудью и талией не переезжает из-за меня, хотя я еще пряма, как доска, и худа. На балконе. Высоко. Влюблена?.. Бред. Полный бред. Они не в себе».

Я дочитал это письмо и зашвырнул его в урну. Нет! Мне было мерзко, гадко. Меня облили не помоями. Нет. Хуже. Я обещал себе, что возьму билет и улечу. Ах, вот какая это продвинутая семейка! От этого разоблачения меня душила ревность и просыпалось какое-то низменное плотоядное удовольствие. Дурное, мерзкое удовольствие. Меня подмывало позвонить ей.

Но я не стал этого делать. Промотав полдня в бессмысленном шатании около дома-утюга, где работал Марленович (я грезил, что подловлю его и задушу, но он так и не вышел), я вернулся в гостиницу… Пусть будет так, Вера. Продолжай.

И она продолжила на следующий день.

Теперь письмо лежало у кентавра. Я не могу вам передать, сколько боли открылось для меня в том проклятом мальчике, в том несчастном кентавренке и письме, которое я достал из его венца.

«Неделю, как они расстались. В Питере зарядили ледяные дожди. Он ходил вечно угрюмый. Меня бесила его подавленность, но я была счастлива. Я даже выходила гулять. Ваня, мне было так хорошо, что я брала его зонт (у меня был свой, но мне нравился этот ритуал, когда он делал замечание, он же такой аккуратист, а потом меня прощал за невнимательность) и шла до кофейни напротив дома с башнями. Я пила кофе, жевала маффин и улыбалась. Мне было шестнадцать. Я сидела в кофейне. У меня были деньги даже на ресторан, где они с этой вкушали всякие граните и кайпиринья.

Да, точно, тогда он стал давать мне гораздо больше денег. Чувства меня переполняли. Я даже стрельнула сигарету. И мне, конечно, дали. Я думала, что сигареты, кофе, дом с башнями — черты открывшейся мне свободы. В том числе от него. Но нет, он по-прежнему владел моим сердцем. Я все равно была счастлива. Помню, потом я пошла в магазин и купила резиновые сапоги. Они стоили шестнадцать тысяч. Это были очень крутые резиновые сапоги. Она бы критиковала, если бы увидела, что я вывалила шестнадцать штук за резину. Да и вообще, они бы ей не понравились. Но это были очень модные и крутые сапоги, и я пошла в них по Каменноостровскому.

Блин, как я шла! Ваня! Как королева! Меня переполняло! Когда я пришла домой, он смотрел новости. Реально дурной признак. Обычно он новости читал в инете, причем учил меня (они на парочку учили) читать еще на англоязычных сайтах, типа „Таймс“ там и так далее. Еще иногда и проверки устраивали. Но тут он валялся, как оказалось, с пивом и смотрел повторы новостей по ВГТРК. Когда он в последний раз пил пиво? Эта снобистская парочка никогда не пила пиво. Потом я заметила, что он в застиранной майке. Он выглядел реально стремно. А я была королева.

И мне почему-то захотелось поступить так. Я вымыла свои сапоги от грязи, высушила их подошвы ее полотенцем (оно еще валялось тут, и мне было приятно по нему пройтись), надела короткие шорты с такими клепками, через которые видна кожа, и вышла к нему.

„Зацени прикид, Витенька“, — бросила я, дефилируя вокруг дивана. Банок пива было осушено… Прям с ходу не сосчитать. Ну прилично. Видно, он был уже совсем хороший, хотя пьяным не выглядел. Да и ни разу за всю жизнь я не видела его пьяным.

И я назвала его по имени, как она. Обычно я его называла „па“. Но никогда „папа“. Еще могла сказать „Виктор Марленович“ или „господин Вим“. Но Витей или Витенькой я его не называла. На самом деле, я давно избегала его как-то называть.

Короче, я прошлась туда-сюда походкой нюхнувшей кокса манекенщицы, потом остановилась напротив дивана и закинула ногу в сапоге на диван. Он сидел с расставленными ногами, и я свой сапог поставила прямо между его коленей. Странный, конечно, жест. Я сама от себя не ожидала. Его глаза тоже были странные. Он как будто остекленел, когда я это сделала.

А я засмеялась, стремясь показать, что забылась, чересчур вошла в роль, правда, вышло у меня нервно, и убежала в свою комнату.