Семьдесят пятый (СИ) - Калбазов (Калбанов) Константин Георгиевич - Страница 31

Отец высказал своё недовольство и матушке, ведь у неё имелись перстни с «Плетью» и «Ловчей сетью», а секач уступал ей. Вполне могла пленить его. На что она лишь скептически посмотрела на мужа. Волхвам подобное по силам, чего не сказать даже о ратнике шестого ранга. Она могла пробить этими рунами защиту зверя и даже захватить, но удержать тушу весом свыше четырёхсот килограммов ей физически не дано.

Залечивать раны отец мне запретил. Да я и сам не решился бы. Остановить кровотечение ещё да. Но полностью исцеляться и не подумал. Мало мне красоты на лице, так ещё и вся задница в шрамах будет. Ладно бы ещё на спине, там оно как бы помужественней смотрится.

Но обиды на отца нет. Так-то в наше время телесные наказания в далёком прошлом, но здесь и сейчас очень даже в ходу. Поэтому сомневаюсь, что поступил бы иначе, и вовсе не из-за непослушания, а из-за глупости. Я ведь реально мог погибнуть. Несмотря на мою уверенность в том, что сбегу, если не получится подколоть хрюшку, шансы сыграть в ящик или в желудок зверя были довольно велики.

Впрочем, куда больше меня примиряли с полученным наказанием произошедшие со мной изменения. Правильное всё же я принял решение. Не знаю, удастся ли мне в будущем нечто подобное, но сегодня я сорвал джек-пот.

Третий ранг звучит не очень привлекательно. Вместилище всего-то чуть больше двадцати четырёх единиц. Куда больше радовали раздувшиеся энергетические каналы и увеличившаяся их пропускная способность. Мой коэффициент вырос вдвое и теперь несколько превышал три единицы. Как результат, я теперь мог активировать шесть телесных плетений и поддерживать запас ещё в одиннадцати амулетах. Что в сумме позволяло аккумулировать целых сто тридцать шесть единиц. Это практически в ноль нивелировало приток Силы, но незначительный положительный баланс всё же сохранялся.

Сто шестьдесят единиц, которые я мог перераспределять по своему усмотрению. Если что, это начальные показатели шестого ранга. И это у меня, по факту трёхрангового. Да, я не мог использовать плетения выше четвёртого, но запас, что говорится, внушает.

Впрочем, пока это всего лишь тупая и сырая Сила. В моих пистолях тоже была завидная мощь, которая гарантированно положила бы секача. Вот только использовал я её не самым лучшим образом, и довершать дело пришлось с ножом в руках. Так что учиться мне ещё и учиться.

— Как себя чувствуешь, Ромашка? — войдя утром в мою комнату, поинтересовалась матушка.

Горячка за ночь не случилась. Моих сил и талантов вполне хватило, чтобы не допустить воспаления и повышенной температуры. Но на этом хорошие новости заканчивались. Я, конечно, мог отстраниться от тела и купировать болезненные ощущения, но удовольствия это не доставляло. Как по мне, то урок получен сполна, и теперь провинившегося можно уже ставить на ноги. Но родитель отчего-то не спешит этого делать.

— Спасибо, всё очень плохо. Отец не сменил ещё гнев на милость? — ответив, поинтересовался я.

— Тимоша с радостью бы, но все его силы уходят на Арину. Он ведь посредственный лекарь, а потому перерасход Силы у него большой, весь запас сливается как вода в песок. Калека крепостная пользы не принесёт, будет только обузой, поэтому её нужно ставить на ноги. Опять же, баба, ни к чему ей уродство. Вот и не до тебя пока. Да и заслужил ты, положа руку на сердце. Обратившиеся звери не так часто встречаются, а брату твоему рост совсем не помешал бы. Он ведь через два года станет ратником, а там, глядишь, и на засечную черту служить отправится, где лучше бы дар иметь посильнее.

— Сама ведь знаешь, что мне от этого пользы вышло куда больше.

— Знаю. И не виню. Горько только, что из-за этого между вами кошка пробежала.

— Я знаю, что перешёл дорогу брату. Но обещаю тебе, что даже если у меня не получится помочь ему в развитии ранга, то смогу снарядить его на службу самым лучшим образом. Отец же рассказывал тебе о стреловидных пулях?

— Да, он говорил. И признаться, в это верится с трудом. С другой стороны, я видела, как ты из своего карабина пробил защиту секача. Это впечатляет. Ладно, надеюсь, что твои слова не пустой звук. Я принесла амулеты, взятые с Макеева. Пусть будут при тебе. Только открыто их не носи, чтобы не привлекать внимание. Коль скоро решил иметь козырь в рукаве, то припрячь его. И вот.

Она выложила саблю, по размерам и форме вполне сопоставимую с трофейной, висящей на стене. Я понял её намёк. Переставить рукоять не составит особого труда, у меня теперь для этого есть мастерская. А там рунный клинок на бок, обычный на стену, и порядок. Главное, не позволять другим рассмотреть его в деталях. Так-то с ходу распознать ранг не получится…

Весь день пролежал в постели. Конечно, мне не составило бы труда купировать боль и встать, но не хотелось бередить раны, чтобы не вызвать нового кровотечения. Время от времени болящего навещала Фрося, смазывая повреждения мазью и накрывая чистой тряпицей. Ночь прошла в том же режиме, а утром дверь открылась, и в комнату вошёл отец.

— Доброе утро, — окинув меня взглядом, поздоровался он.

— Доброе утро, отец.

— Ты как?

— В порядке. Но, может, ты всё же подлатаешь меня. Не хотелось бы иметь шрамы на заднице. Если так уж хочется оставить на мне отметины в назидание, то давай на спине.

— Кхм. Согласен, не то место, где стоит носить подобное украшение, — хмуро бросил он, убирая тряпицу.

— Как Арина?

— Нормально. Хорошо получилось, словно и не было ничего, домой уж ушла. Главное, чтобы головой не повредилась.

Я ощутил, как от его ладоней, которые он водил над моей истерзанной задницей, потянулась тёплая волна, а по ягодицам начал расползаться зуд. Явный признак интенсивного исцеления. Тут важно не полезть с дуру чухаться. Не то все старания прахом пойдут. Раны-то залечатся, но шрамы вполне себе могут и остаться.

— Матушка говорит, ты Арине мужа хочешь присмотреть.

— Баба ещё молодая, нечего ей горе в одиночку мыкать. Глядишь, ещё и родит с новым мужем, — не отрываясь от работы, произнёс он.

— Уже знаешь, с кем окрутишь?

— А чего тут думать. Жена Гришки четырёхпалого в зиму под лёд ушла, живёт теперь бобылём при трёх детях. Сыну его по осени восемнадцать стукнет, готовый хозяин. Оставит ему своё добро, а сам к Арине переберётся. Ладно получится.

— Так Григорий на пятнадцать лет старше Арины.

— И что с того? Мужик он видный, глядишь, ещё и общих детишек сладят. Жаль Ерофея. Крепкий хозяин был, у меня на него кое-какие виды имелись. Ну да чего теперь-то.

Вот такие реалии крепостного права. Крестьяне не могут даже себе позволить создать семью по любви или по желанию. Решил барин и сам выбрал жениха или невесту, а там стерпится-слюбится. Мой отец, в смысле реципиента, понятно в общем, в этом отношении добрейшей души человек, потому как не против, если молодые сойдутся по любви или по сговору их родителей. И девок, в отличии от других помещиков, не портит. Хотя, насколько мне известно, он в принципе на сторону не ходок. Любят они с матушкой друг друга, что тут ещё сказать.

Но вот в данном конкретном случае, когда среди его людей появились два вдовца, вопрос решает без сантиментов и оглядки на личное мнение. Положенный траур, ясное дело, выдержать даст, а там и под венец отправит.

За разговорами я заметил, что зуд сошёл на нет, а потом и вовсе осталось лишь ощущение тепла, исходящего от рук отца. В подтверждение моих предположений он потёр ладони и, встряхнув кистями, с удовлетворением произнёс:

— Порядок. Можешь светить своей задницей перед девками, даже прыщей не осталось.

— Спасибо, отец. И за науку тоже.

— За что выпорот-то был, понял? Или всё же разъяснить?

— За непослушание, за что же ещё-то, — ответил я.

— Знать, не понял, — вздохнул он. И задумчиво добавил: — Опять выпороть, что ли.

— Чего сразу пороть-то? — взвился я.

Причём в прямом смысле этого слова. Подхватился и разом оказался в дальнем углу комнаты, успев прихватить простыню и прикрывшись ею.