Таверна на прокачку 5 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 30

— Мне нужна.

Я мысленно поаплодировал.

Долгая пауза. Потом Елена, уже обычным своим командирским тоном, будто захлопнула приоткрывшуюся дверцу приказала:

— Всё, иди, тебе лежать положено. Иначе прогоню!

— Ну, я пока с Волохом побуду, посмотрю, может ему помощь нужна, — покладисто отозвался Павел. — Но буду поглядывать в твою сторону. Если что, обращайся. Я рядом.

Скрипнула дверь. Я выждал десяток секунд, погромче потоптался у калитки. Мол, только подошёл, и заглянул во двор.

Павел как раз ковылял к дому, увидел меня, кивнул.

— Как тут у вас? — спросил я.

— Нормально, — Он повёл плечом и добавил с непередаваемой серьёзностью: — Охраняю Елену.

— Охраняй, охраняй, — я протянул корзину. — Вот вам еда. Борщ ещё горячий, ешьте сразу. Выздоравливайте, и не переживайте, у нас там всё в порядке.

Про то, что приехал Сыч, я говорить пока не стал, хотя слова и вертелись на языке. Пускай Павел приходит в себя, не до гостей ему. Да и Сычу знать, где плотник, пока не стоит. Не хватало ещё, чтобы он на радостях сюда завалился и нос к носу столкнулся с Волохом. Объясняй потом…

Из-за дома донёсся голос Елены. Судя по интонациии, она была на грани:

— … и куда мне это всё девать? Илья! Я просила сердце, печень и желчь! А это что? Это чьи кишки? Зачем мне столько кишок?

— Так это… в хозяйстве сгодится! — бодро отвечал Илья. — Кишки — они завсегда…

— А желудок? Он же с бочку! Куда мне его деть прикажешь?

— Ну, не выбрасывать же добро…

— А лёгкие! Кто мне привёз лёгкие?

— О! Лёгкие я себе заберу, — обрадовался Илья, — на меха. Представляешь, какие меха для горна выйдут? Броненосьи! Век сносу не будет.

Я решил в этот разговор не встревать. Помахал Павлу, свистнул Нике, которая брезгливо обнюхивала гору требухи, и ретировался за калитку, давясь смехом.

Когда я вернулся, таверна гудела, как улей на медосборе.

С обеда еды осталось с запасом, можно было не вставать к печке, и я впервые за этот безумный день позволил себе просто присесть. За стол к друзьям, как обычный человек.

Вскоре подтянулись Анатолий с Ильёй, и вся компания расселась за новыми столами Сидора: Николай, Сыч, Хорь, Анатолий, Георгий с Вероникой, Владислав, Глафира, тут же крутился Генка, у стены наигрывал Ратибор. Травили байки, ржали, стучали кружками со взваром.

Владислав как раз в лицах рассказывал Сычу историю своего величайшего коммерческого провала:

— … и я ему: медью, по весу. Представляешь? Он худой, лёгкий, думал, дёшево отделаюсь. А он ни в какую. Я тогда серебро предложил. Опять не согласился! Я уже до золота дошёл…

— Если бы ты сразу золото предложил, может, они бы и согласились, — невозмутимо вставил Георгий, отпивая взвар. — Скупец ты, вот в чём беда.

— Вот я глупый! — Владислав горестно хлопнул себя по ляжкам, и вся компания грохнула смехом. — Ну ничего. Ничего! Я вам вот что скажу: если я в эту деревеньку столько золота вложу, за сколько собирался купить повара, она у меня живо городом станет. Я здесь настоящий замок отгрохаю! Вся столица сюда переедет, потому что где ещё такой замок и такая кухня.

Смеялись все. А у меня внутри шевельнулось интересная мыслишка. Владислав, конечно, шутил. Но с этим человеком, кажется, можно иметь дело. Кто знает… может, именно благодаря этому знакомству, я выстрою здесь свою империю. Ничуть не хуже той, что я видел в Москве.

Глафира тем временем взяла Сыча в оборот по всем правилам осадного искусства: подкладывала ему пироги, подливала взвар и глядела маслеными глазами.

— А вот и сын мой, Геночка! — она поймала пробегавшего Генку за плечо и развернула к Сычу, как товар лицом. — Максу помогает! Такой помощник растёт, золото, а не мальчик!

— Мам! — Генка залился краской и вырвался.

Разговор понемногу свернул на ночлег.

— Я, пожалуй, к Петру пойду, — Сыч поскрёб в бороде. — Заодно с Виктором переговорю, негоже ему одному куковать.

— Вот ещё! — Глафира фыркнула так, что колыхнулось пламя в лампе. — У Петра этого оставаться, деньги ему ещё платить! У меня места хватит, целая кровать отдельная пустует. И перина пуховая.

Сыч поперхнулся взваром.

— Можно и у нас, — дипломатично предложил Николай, пряча улыбку в усы.

— У вас тесно, столько людей сюда набили! — отрезала Глафира. — У меня посвободнее будет.

— Хорь, — подал голос Сидор, — а ты давай ко мне. У меня целая комната пустая стоит, отдельная. И стружкой пахнет — спать будешь, как в лесу.

— Добро, — степенно согласился Хорь.

— Но с условием, — Николай поднял палец, — завтракать все приходите сюда.

— А как иначе-то! — захохотал Сыч, косясь на Глафиру с опасливым уважением.

Я откинулся на стену и просто смотрел.

На добродушного Николая, который наконец-то улыбался без тени заботы на лице. На мирного Анатолия, что-то втолковывавшего Илье про закалку. На Сыча, которого Глафира держала под прицелом, и деваться ему было решительно некуда. На Веронику, украдкой скармливавшую Нике кусочек пирога. На Генку, засыпавшего на ходу, но не желавшего уходить.

Ещё две недели назад я пугливо жался у рабочего стола в полусгоревшей таверне и слушал чужие рассказы о былых подвигах, раскрыв рот, удивляясь одной только аутентичности происходящего.

А теперь я сидел за этим столом, и был частью этих историй. И мне самому было что рассказать: про Змея, про крысоволка, про броненосов, и люди слушали. В том числе те, кто недавно на полном серьёзе обсуждал, не спалить ли нашу таверну. Теперь они смотрели на меня другими глазами.

Прекрасный день. Длинный, как год, страшный местами до икоты, и всё-таки прекрасный. Даже баронет Джозеф не сумел его испортить.

Хвала Владиславу, что появился, наелся и помог разрешить назревавший конфликт.

Интерлюдия 5

У Петра было тихо, темно и пахло чем-то прокисшим.

Пахло, если разобраться, много чем: старым жиром, сырой золой, мышами под полом и затхлостью.

Редкие лампы коптили, по углам залегли тени. За весь вечер в таверну не заглянул никто из старых знакомцев, вся деревня гуляла нынче у Николая. Пётр старался не думать об этом, но гул чужого веселья долетал даже сюда, через полдеревни, и каждый взрыв далёкого смеха злил.

Зато у него остановился важный гость со свитой. Целый барон.

Барон Джозеф восседал за лучшим столом (за единственным, который не шатался) и заливался дешёвой сивухой.

— Вот у тебя я понимаю кухня, и готовишь ты как надо, — хмыкнул Джозеф.

На столе остывала тарелка щей, подёрнутых сизой жирной плёнкой. Но к еде он так и не притронулся. Зато кувшины сменялись исправно, и с каждым кувшином барона развозило всё больше.

— Спасибо, стараемся для вас, — раболепно поклонился Пётр.

— Не-ет, Пётр… — Джозеф погрозил пальцем куда-то в пространство между лампой и потолком. — Вот у тебя всё как надо. У тебя по-ни-ма-ние. Уважение. А там… — он махнул рукой в сторону невидимой отсюда таверны Николая и едва не уронил кувшин; Пётр поймал его на лету. — Там дрянь и помои! Хамьё сплошное!

— Истинно так, ваша милость, истинно так…

— Нет, ты послушай! — баронета несло. Обида, копившаяся весь день, требовала выхода, а слушатель попался идеальный: поддакивающий и наливающий. — Я к ним со всей душой! Я, можно сказать, честь им оказал! Целый барон в их сарай пришёл! А они? Мечи на стол мечут! Смерды! Сотник он, видите ли… десятник… Да я таких десятников!.. — он стукнул кулаком, и щи плеснули через край. — А толстяк этот? Ты видал толстяка? Расселся, туша, и мне… Мне! Указывает, где сесть и что есть! Ты, говорит, поешь и будь благодарен! Я⁈ Благодарен⁈ Да мой род…

Он задохнулся, побагровел и потушил возмущение половиной кружки.

— И ведь главное, за что?.. — продолжил он, размазав рукавом влагу по подбородку. — Я ж по закону всё. По праву! Земли спорные? Спорные. Стена выросла? Выросла. Пошлину собирать кому-то надо? Надо! А они… Все против меня. Всю жизнь так. Отец с дорогими братцами ждут не дождутся, когда… — он осёкся, мутно глянул на Петра и погрозил ему пальцем: — Ты не слушай, наливай.