Таверна на прокачку 5 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 22

— О! — Сыч поднял палец. — Дело говоришь!

Зал одобрительно загудел. Кто-то уже выкрикивал варианты, один нелепее другого, и я поспешил свернуть стихийное вече, пока таверну не окрестили «Рогатой мордой».

— Так, всё, всё! С названием решим позже, с хозяином. А вы с дороги ведь, устали? Усаживайтесь, я вас накормлю. Как раз обед готов, и какой обед!

— Да посиди ты с нами, — Сыч ухватил меня за рукав. — Успеется твоя стряпня.

— Стряпня-то успеется, а вот люди голодные. Нет, пять минут потерпите, и я ваш.

Гости расселись за столом у окна. Ратибор пристроился рядом. Его уши работали как локаторы, выхватывая каждое слово.

— Ты макс иди, а я гостей пока песней развлеку. Эх, рука моя не зажила, но разве барда это остановит. Особенно когда душа требует песни! — цветисто объявил он, а затем начал наигрывать первые аккорды.

Сперва разогрелся чем-то бродячим, дорожным.

Люди стали подхватывать ритм и в такт стучать по столам кулаками.

Славное у меня заведение выходит. И вкусно и весело. (Кстати, тоже хорошее название для заведения).

А потом Ратибор объявил новую песню. Я аж нож отложил. Песня была свежесочинённой: Ратибор на ходу подгонял слова, да и сюжет её был явно недавно увиден бардом. Баллада повествовала о красавице-целительнице Елене, что серебряной пылью и зелёным светом спасала людей. Но однажды встретила израненного рыцаря, некого Павла Блаженного, который «не узрел красы, что лечит его раны, и дальше носа своего не зрил», а ещё подарил деве деревянный цветок «столь тяжкий, что едва не оглушил её на месте».

Песня вышла очень весёлая. Зал громыхнул хохотом. Я, зная эту историю лично, разрывался между смехом и ужасом:

— Ратибор! — я подошёл к барду сзади. — Ты это… Павла лучше так не упоминай. Я за твоё здоровье переживаю. И при нём эту песню тоже лучше не пой. Он же тебя вместе с лютней в озере утопит.

— Искусство требует жертв! — гордо ответствовал бард, сияя от удовольствия, но последний припев про деревянный сокрушительный цветок на всякий случай скомкал.

Тем временем в зал влетела Ника. Учуяла, зараза, что народу прибыло, а где народ, там и вкусное. Она прошлась победным кругом между столами, собирая умилённые взгляды, и вдруг замерла, повела носом. И рванула к столу гостей, аккурат по направлению к Сычу. Панда ткнулась носом в сапог здоровяку, обнюхала штанину, привстала на задние лапы, уперевшись передними в колено. Она его явно вспомнила. Они и не дружили-то особо в Дубовом Яру, а вот в ж ты.

— О как! — Сыч почесал её за ухом, и панда зажмурилась. — Отъелась-то как! Хотя чему я удивляюсь? С такой-то кормёжкой.

— Она мне пол-огорода растащила, — хохотнул я. — Всю ценную траву объела. Ходячее бедствие, а не питомец.

Через связь тут же прилетело возмущённое восклицание, которое я перевёл как: «Клевета. Всё было честно добыто».

Сыч огляделся и вдруг заметил в углу Тихона, колдующего над кружкой со взваром.

— Тихон? А ты-то что здесь делаешь, старый пень? А как же твои легендарные ульи?

— И тебе не хворать, Сыч, — проворчал Тихон, но глаза его потеплели. — А делаю я тут, между прочим, взвар. Макса уму разуму учу. Ну и живу здесь временно.

— Это как так? — удивился Хорь.

— А вот так. Броненосы меня в лесу прижали, лошадь сожрали, меня чуть следом не отправили. Чудом спасся. Но всё же лесные звери меня достали. Так бы и помер от яда крсоволчьего, кабы не эти ребята. Николай приютил, Макс снадобьями напоил. А так помер бы уже, выходили. Так что я и вовсе им теперь обязанный.

— Броненос? — Сыч присвистнул. — Живым ушёл от броненоса? Везучий ты, бортник…

— Везучий, — согласился Тихон и вдруг хитро прищурился. — А эти трое сегодня, к слову, трёх таких броненосов и упокоили. Аккурат нынче утром.

За столом стало тихо. Сыч медленно повернулся ко мне. Хорь поднял бровь. Даже Виктор на секунду перестал изображать грозовую тучу.

— Трёх? — переспросил Сыч.

— Долгая история, — сказал я. — Потом расскажу.

— Ну вы даёте… — Сыч покрутил головой. — Выходит, рогатень-то, не такой уж ценный трофей.

— Зато рога какие ветвистые! — рассмеялся я.

К столу тем временем подтягивались местные. Весть о гостях из Дубового Яра разнеслась по залу мгновенно. Кто-то узнавал Сыча, кто-то Хоря. Пара мужиков раскланялась с Виктором, а тот сдержанно кивал.

Всё расспрашивали, мол, как там у вас, что за напасть приключилась, правда ли, что целое войско приходило?

— Наслышаны, как вы там жару задали! — сказал кто-то с уважением.

Сыч улыбнулся, но улыбка вышла грустной, как надтреснутый колокол.

— Задали… Жалко, многих наших потеряли. Хороших людей. — Он помолчал. — Вот и Макс с Павлом от нас ушли.

— Зато к нам пришли! — весело крикнули от соседнего стола, и зал одобрительно загудел.

Виктор промолчал, глядя в стену. Хорь посерьёзнел и опустил глаза. Я сделал вид, что мне срочно нужно помешать борщ.

— Кстати, — Сыч завертел головой, — а где Павел-то? И Николай с Анатолием? Хотелось бы обнять чертей.

— Павел занят, — ответил я уклончиво. — А Николай с Анатолием скоро будут. Они в лес пошли, зверей разделывать. Тех самых, утренних броненосов.

Про раны Павла, про Волоха, про барона я благоразумно умолчал. Не хочется проблемами людей грузить. Но всё же Волоха нужно предостеречь, чтобы в таверне до отъезда гостей не появлялся.

Генка тем временем показывал класс. Парень летал между столами с тарелками, успевал крутить шаурму, принимать заказы и ни разу ничего не уронил. К столу гостей он подошёл сам, без напоминания: выставил три миски борща, а следом принёс три шаурмы, аккуратно, срезом вверх, как я учил.

— Кушайте, пожалуйста. Приятного аппетита, — отчеканил он, и принялся огибать стол, расставляя угощения.

— О! — Сыч окинул парня взглядом. — Ты, гляжу, и здесь себе юных помощников нашёл. Хватка у тебя, Макс, людей к себе прибирать.

— Само как-то выходит, — отмахнулся я.

— Опять «само»! — Сыч захохотал. — Кстати, о юных. Твои уроки Гришке с Сёмкой даром не прошли. Каждый божий день тренируются! Ко мне повадились ходить: дядька Сыч, учи нас драться. Я им кое-что показываю, конечно… — он с притворной обидой развёл ручищами, — … а они, поганцы, в один голос: нас Мастер Макс учил лучше!

— Врут и не краснеют, — сказал я. Но, чего скрывать, мне было приятно.

Генка, пролетавший мимо с пустым подносом, затормозил так, что чуть не пропахал бороздку в полу.

— Может, и нас научишь? — выпалил он.

— Конечно, научу… — ответил было я, но осёкся. — Так, стоп. Кого это «нас»?

Генка заулыбался:

— Ну, ко мне ещё ребята просились! Ефим со Стёпкой тоже хотят у тебя учиться и готовить, и драться! Я обещал словечко замолвить. Вот…

Я мысленно хмыкнул: ну и денёк, всё с ног на голову.

Забавно, что враги становятся учениками быстрее, чем я успеваю запоминать их имена.

— Посмотрим на их поведение, — сказал я уклончиво. — Порядок у меня строгий, лениться не дам.

— Так им того и надо! Спасибо, мастер Макс! — подхватил Генка брошенное Сычом обращение и, сияя, умчался разносить еду.

Сыч проводил его взглядом, зачерпнул борща, крякнул, зажмурился, отхлебнул еще.

— Эх, хорошо-то как… — выдохнул воин, но лицо его вдруг посерьёзнело. Он с явным сожалением отставил миску и положил тяжёлые ладони на стол.

— Ладно, Макс. Мы ведь к тебе не только с рогатнем приехали. Разговор к тебе есть.

— Так говорите. — Я присел напротив. — Только ешьте, чтобы еда не остывала.

— Генка! — крикнул Сыч через плечо. — Или как тебя… Взвару нам сообрази!

— Уже несу! Вы разговаривайте, не отвлекайтесь! — донеслось от печи.

Сыч хмыкнул, исполнительный, мол, чертёнок, и повернулся ко мне. Помолчал, собираясь с духом, кажется он всерьёз волновался.

— Антоний ведь перед смертью завещание оставил, — начал Сыч негромко. — Честь по чести, при свидетелях озвученное. И по завещанию тому всё его имущество отходит… тебе.