Троесолнца - Шунина Наталья - Страница 57

Тем временем страницы лились как по маслу, будто не им писаны, а автор их всё глуше, всё тише и точнее уверовал в заговор и в неверность Оксаны.

— И парень-то записки кидал! И служит двум чертям! И любовник он её, и приспешник арбитражный! Всё! Точно из Арбитража уши торчат, точно там кто-то подсиживает! И зеркало она разбила! Любимого потеряла! Любимого, видите ли! — на этой бесславной мысли, снова ударившей его в самое сердце, в котором хоть и не заводилось любви, но всё же похожие сентенции присутствовали и хилые любовные лишайнички произрастали, Шевкопляс отшвырнул компьютер и озлобленно покатил к Леночке. Естественно, за уткой.

Всё не по его было в тот день: Леночка спала, как нагулявшаяся, еле добудился, потом невпопад затараторила о том, какие ходят по городу сказки о судьях и какие милые на самом-то деле они, и какие жёны у них прелестные, и сколько нового она узнала, например… Константин Виленович подарил ей малахитовую собачку, стоявшую тут на полке, и отъехал в свой кабинет для серьёзных размышлений.

За окном кабинета уже повисла та серая, мутная темень, которая бывает только в Петербурге и напоминает слизня, распластавшегося по небу и готового в любую секунду вобрать тебя внутрь и засосать, облобызав всех неосторожных человечков, проживающих тут. Ночь слизняка северна и безумна. Удушливо пахнет газами, жжёной резиной и нечищеными каналами. Многих она уже сбила с пути. Многих. Всех людей, скинувшихся, свихнувшихся, отравленных, убиенных мы и не перечислим, но Шевкопляс держался, хоть и вынашивал недобрый план. И так как сон совсем покинул его, он снова сел писать, как будто повинуясь воле своего героя, учинившего с ним столько козней и обронившего в его душу ядовитое семя.

Дописавшись до ручки, то есть до самого утра, когда невразумительный, покрытый многослойной пеленой шар сквозь хмарь и морось поднялся, неловко ознаменовав рассвет, Константин Виленович воистину уже более напоминал Нежина, нежели Бажен — Константина Виленовича. На бледном лице судьи играли сизые блики, глаза его впали, лоб выдался вперёд, как будто кто-то подрисовал ему крутой изгиб, и, желая только себе трудностей, в некотором озлоблении (которое тоже подхватил) он сам перебрался на кровать, не вызвав Леночку и твёрдо решив на сон грядущий об Оксане.

На следующий день Оксана Фёдоровна, во-первых, прибыла загоревшая, во-вторых, неласковая, в-третьих, якобы араб в аэропорту свистнул один маленький чемодан, купленный как раз в Париже, в котором ещё кое-что было, среди чего кашемировый свитер и шёлковая ночная пижама для Шевкопляса.

— Довольно! — прогремел Шевкопляс. — В Париже плюс три, дождина, а ты с пляжа! И это на мои деньги ты развлекаешься!

Напомним, что Оксана Фёдоровна была молчуньей. Она только накуксилась и заткнулась. Да так плотно и безапелляционно, что Шевкопляса, неспособного выносить это молчание, измотанного длительным ожиданием, предчувствиями поражения и заразившегося мнительностью, донесло-таки до самого адюльтера и заговора (хотя, передумав много раз, он планировал с ней попрощаться с достоинством и в двух словах).

Девушка стояла, как замороженная ставрида, не сморгнув и ни разу не удивившись, так что, наконец излившись, Шевкопляс хотел было извиниться, сказать, что это розыгрыш (тем более гротеск происходящего и нрав судьи делали вполне реальной версию), но Оксана медленно опустилась к чемодану, открыла его, достала тюбик с надписью «автозагар», молча положила его на стол, взяла дамскую сумку и вышла прочь, так и не издав ни звука рыбьими устами. Через несколько дней она забрала все вещи.

Так Константин Виленович остался один. И одиночество его усиливалось не только отсутствием потомка и женщины, но и вынужденным домашним заключением.

— Ну не ушла бы неделю назад, ушла бы через год! Ей-то рожать надо, судьбу строить, — думал он, когда отстранялся от работы по написанию книги, которая резко стала для него единственным возможным делом.

А книга всё писалась. Она теперь являлась анестезией, таблеткой от одиночества, тарелкой в мир иной. И так он ею увлёкся, что порой днями не просил Леночку о прогулках и как-то подспудно, как будто втайне от самого себя, стал думать вот над чем: «А что, если та женщина, моё падение и разрыв отношений с Оксаной — всё не случайности?» Мысль эта бередила теперь его, хотя раньше, до выдумки Бажена, он бы смеялся над подобными пустыми, напрасными размышлениями, но сейчас нет. Сейчас они вдруг стали его беспокоить. Точно вторая кожа налеплялась на него. Точно была эта кожа Баженовой.

И вопросы такие странные стали интересовать Шевкопляса! Мама дорогая, что за вопросы! Например, однажды, как раз накануне Нового года… И, боже, что это был за канун! Что за канун! Шевкопляс, обыкновенно объезжающий в красной шапке с прилепленной бородой всех своих друзей, коллег, без устали посещающий и своим визитом озаряющий все оплоты национальной юриспруденции, не брезгующий и злачными местами, где веселье всегда самозабвенно, как в день перед апокалипсисом, — он сидел дома один-одинёшенек, повинуясь какому-то порыву, отправил даже Леночку, Лёню, Любовь Григорьевну, всех щедро поздравил и отправил, и открыл все окна, до которых дотянулась рука его с коляски, как будто хотел простыть и умереть, и катался от одного окна к другому, от одного к другому, от одного к другому… Он заглядывал вверх, прислушивался, точно хочет что-то поймать, уловить, выцепить, а боль, самая настоящая, так поменяла черты Шевкопляса, что и старинный приятель его бы не сразу признал. Квадратное, всегда усмехающееся, уверенное, холёное лицо его потерялось, ищи-свищи, «мы» не знаем где. Теперь он… Да что говорить! Что говорить, когда и в зеркало он не глядел уж три недели… В общем, что-то с ним творилось. Увы, «мы» не знаем что и почему под залпы салюта и грохот разрывающихся петард он махал нервно руками, будто хочет разогнать, раздуть дым и на чём-то сосредоточиться.

А в Новый год, в сам праздник, на который в особняк к нему напрашивались многие друзья-приятели, он писал в одиночестве, попеременно перечитывая тот листик, что составила Оксана Фёдоровна.

«Эх, где она? С кем сейчас празднует? И предавала ли она меня?» — думал с горестью он, корпя над книжкой.

И что-то, кажется, снова он подхватил от Нежина. Когда до полуночи оставалось семь минут (вся эта нездоровая арифметическая страсть к семёркам, наследуемая со времён первобытного счёта), вдруг взбрело Шевкоплясу, что надо бы разыскать Ио. Раздери его чёрт, но он захотел разыскать ту женщину! Зачем? А вот это лучше узнать у его героя, подсудобившего ему такую идейку, озабоченного вечно чем-то мистическим, вечно чем-то эдаким.

— Ну, для начала мне просто скучно… Кхе-кхе, — соврал себе судья, который от расстройств и физического своего положения уже не испытывал свойственной ему жажды веселья. — Во-вторых, что-то же она знала про меня? Она знала, что я — Константин, среди девятнадцати судей она знала, что зовут меня Константином и что я увлекался конным спортом… Допустим, она не знала, что я упаду, это совпадение, но она знала, что я катаюсь…

Так Константин Виленович снова удивил своих двух помощников, ибо, когда они написали поздравительные сообщения своему шефу, он перезвонил и, долго объясняя и оставляя контакты официанта (который более, чем они, смышлён и, должно быть, помнит женщину, которую они, соломенные головы, забыли), распорядился её разыскать всеми правдами и неправдами, и чем быстрее, тем лучше, иначе не видать им премиальных, и так баклуши который месяц бьют, лоботрясничают напропалую и в сетях сидят!

После разговора с одним и вторым помощником у судьи также возникла мысль о том, что это они, по старым обидам, могли ему козни строить и подбрасывать конверты… И, может, никакой это не заговор, а юношеские проказы! Мысль эта являлась по-настоящему новогодней! Поэтому, чокаясь бокалом сока с лицом президента, Шевкопляс впервые за долгое время улыбнулся и высоко поднял бокал, как будто ожидая богов, которые подсластят его питьё сахарком и истинным знанием.