Троесолнца - Шунина Наталья - Страница 54

— Неимоверно суеверный и сказочный у нас народ! — переходя с рыси на шаг и приближаясь к Оксане Фёдоровне, которую посадили во время прогулки на сонную и безопасную клячу Жемчужину, кричал Константин Виленович. — Вот на неделе пришла женщина, мол, создайте демо-версию конституции, обсудите её тайным совещанием и имейте, когда прилетят инопланетяне! Ха-ха! Причём, не поверишь, злая такая попалась, говорит, если не создашь, упадёшь с лошади и расшибёшь две ноги! Ну вот мы и катаемся! — добавлял он красок в рассказ и, дабы снова насладиться торжеством рассудка в этих некогда языческих просторах, ускакал галопом в заиндевелую чащу, отливающую на свету звенящей, как бубенцы, голубизной.

А Оксана Фёдоровна, которая звалась так только для солидности, но была девушкой двадцати пяти лет, слезла аккуратно с клячи и стала заниматься фотографией себя на её фоне. За сим приятным занятием пролетели полчаса, а Константин Виленович всё не появлялся.

— Кость! — позвала она, ведя лошадь рядом на поводке в лес и предчувствуя что-то неладное. — Костя-я-я! — жалобно повторила она и скинула шлем, который с непривычки мешал и как будто ухудшал слух.

Никто не отзывался. Только лёд на ветвях дрожал и фыркала Жемчужина. Девушка стала звонить, но трубку никто не снимал и даже звук телефона не раздавался. Она прошла метров сто и набрала ещё раз, и тут ей показалось, что она слышит где-то в округе звонки, но непонятно, откуда они неслись. Она пошла сначала вправо, потом влево, а через какое-то время услышала топот — на неё мчался жеребец Шевкопляса. Увидев Жемчужину, он заржал, встал на дыбы, при этом шкура его и развевающаяся грива на фоне белого снега сверкали, как начищенное серебро. Он унёсся.

Девушка прошла ещё метров сто и увидела коричневое пятно — то ли низкий кустарник, то ли… Ах! В снегу лежал навзничь с окровавленной головой Шевкопляс. Сознание его не сразу признало Оксану Фёдоровну — почему-то ему казалось, что нависшая над ним фигура принадлежит Ио, которая и прибыла свершить праведную месть. Но туман сплыл, и перед его глазами показалось розовенькое, гладенькое личико Оксаны Фёдоровны, взявшейся плакать и восклицать, что сети в лесу нет и ей никак не вызвать спасателей. На самом же деле её обуяло чувство (и она не желала ему сопротивляться), что и ей не надо на Жемчужину садиться, поэтому она и разыграла всю эту наивную огорошенность, чтобы добежать до поля, где ловит сеть, но ни за что не седлать Жемчужину, которая флегматично била своим хвостом по грязно-серому крупу и не смотрела в их сторону.

— Дура! — прошептал Шевкопляс, делая усилие, чтобы поднять голову и закричать, но вместо голоса вышел сиплый стон. — Ты так много времени потратишь… Сядь!

Но девчонка уже убежала куда-то ловить сеть, и он очень сомневался, что она запомнит дорогу и найдёт его снова. «Ну, вроде жив», — констатировал Шевкопляс, и опять в уме проплыла Ио, точнее, та женщина, которую он взялся так называть.

Обе ноги у него были переломаны, волосы испачканы кровью — он помнил, как конь понёс, как в какой-то момент он зацепился капюшоном своего итальянского пальто за ветку и чуть не удушился, но ветка треснула, и это спасло его, как далее он пытался обуздать жеребца, но тот безумствовал, пока он не слетел, наблюдая жутко медленно и отстранённо свой полёт, слыша, как ржёт животное, рассматривая кружева снежинок и мысленно запечатлевая их, озарённых рассеянным светом и летящих на него миллионами разбитых стекляшек, что искромсают и уничтожат плоть, но пока не искромсали, а только льются брызгами водопада и блестят, как будто они не хищные стёкла, а мягкий снежок, и всё всё равно — и головой стукнулся о булыжник, потеряв сознание. И так как у судьи был ещё шок, боли он почти не чувствовал, хотя его смущала кровь, которая всё никак не свёртывалась и оставляла пугающий красный шлейф.

Через три минуты Шевкопляс осознал, что не может так лежать и не доверяет Оксане Фёдоровне, и, кряхтя, стал переворачиваться и пытаться ползти. Замучившись с булыжником и неровностями земли, которые мешали ему перевернуться на живот, так как не давали ровной опоры, он покатился, и его пронзила резкая, жуткая, невыносимая боль. Она захватила всё его существо и, кажется, сама человеческим голосом заорала: «Оксан-а-а-а! Где ты-ы-ы?»

В травматологии на Крестовском острове с перевязанной головой, исколотый обезболивающими и поэтому неунывающий, сидел в только что купленном инвалидном кресле Шевкопляс.

— А я возьму и за это время сделаю что-нибудь значимое, Оксаночка! — говорил он, с аппетитом поглощая нежное яблочное пралине с простой, как поделки аборигенов, больничной миски. — Вот увидишь! И не дам нам скучать! Будем гулять на коляске по каким-нибудь тёплым испанским городам. А на вилле будем устраивать час заседаний, и ты будешь судить. И почему ты ни разу не примеряла моей мантии, давай тебе пошьём такую же? Хочешь твоего любимого цвета? Хм! Кстати, какой он у тебя? Цвета баклажанов! — болтал он, но, когда Оксана отлучилась из палаты, горестно вздохнул. — Ну уйдёт и уйдёт. Когда-нибудь она уйдёт, найду другую. Только дети не уходят… Но нет-нет, что это я опять… А Оксану надо побаловать, а то как-то нерадостно в коляске по городу старика возить… Ну, всё, не хочу об этом думать!

И хоть у Константина Виленовича почти не было живота, в кресле он его резко ощутил и подавленно рыгнул яблоком. Почувствовал он и то, что уже не так молод и порой ворчит на Оксану за то, что, собственно, недоволен своей неумолимой зрелостью. В такие тяжёлые для его самолюбия моменты он обыкновенно решал маленько гульнуть, чтобы возвратиться с новыми силами и непоколебимой уверенностью в себе. «Но вот в таком положении, в миноре, без ража гульнуть как-то грустно и даже развратно!» — признал Шевкопляс и целомудренно отложил идею.

Вскоре вернулась Оксана Фёдоровна. Она объявила о том, что в гипсе, по настоянию врача, он пробудет минимум восемь недель, а скорее всего (ввиду, увы, возрастной хрупкости костей), три месяца, и посетовала, что он, как малое дитя, полез на лошадь, когда его предупреждали этого не делать.

— Кто это меня предупреждал? — удивился Шевкопляс, запамятовав, что бравировал перед Оксаной своим неверием в слова странной визитёрки.

— Женщина же какая-то! Я даже слезла с Жемчужины! — разгневанно и возмущённо ответила Оксана.

— Ха-ха! — припомнив, озарился судья и от души рассмеялся. — Головушка маленькая! Да это же чистой воды совпадение!

— Ну, что бы стало, если бы ты послушался?

— Да она же сумасшедшая!

— Нет-нет, ну у тебя бы убыло что-то, если бы ты послушался, я вот не понимаю? — продолжала Оксана, которую отчего-то всё это очень будоражило.

— Ну, конечно, убыло! Конечно! Слушать глупости всем в убыток! И ты запомни, что я говорю! — всё ещё добродушно-назидательно говорил он.

— Так ты же сейчас в кресле инвалидном, а не поехал бы на лошадях, так был бы здоров…

— Прекращай! Это глупости, ей-богу, дурь! — оборвал девушку Шевкопляс.

Они посидели молча в палате, и она ушла. А он взялся размышлять о том, почему же в нашем цивилизованном обществе живёт и здравствует до сих пор такое тёмное суеверие, которое более всего поражает женщин, и что совсем удивительно, не только зрелых (им по зрелости всё что угодно может в голову бабахнуть), но и молоденьких. Даже вот эти крошечки с козьими ножками, розовыми гаджетами с ушками, в коротких юбчонках, всем так разительно отличающиеся от женщин прошлого, — даже они, носительницы новой культуры, свободные пташки, сексуальные паразитки, тащат всё те же архаические пережитки, дохристианские ереси, хотя поговори с ними, они тебе заявят, что ни бога, ни дьявола не боятся, а вот зеркала разбитого — побледнеют все и гневно забормочут что-то бессознательное, то, что говорили бы бабки их бабок, седые косматые чревовещательницы. И это-то в нашем культурном обществе! В самом Петербурге!

За этими мыслями просочилась в его здравствующий логический ум одна приятная и светлая, как тростниковый сок, выпитый из ладоней, идейка. А что, если?.. Нет-нет… — отложил он. И отложил несколько раз, ощущая за собой мощные крепости кандидатских и докторских, юридических стажей и знаков Почёта, на фоне которых эта идейка представала не то чтобы сумасбродной, ибо оное предполагает наличие некоторого (хоть и сомнительного) ума, а просто нелепой, детской. Однако ввиду того, что и «мы» не способны были бы заявить, что не подозреваем Шевкопляса в некоторой инфантильности или, если хотите, креативности, которая так безжалостно подавлялась на его юридическом поприще и, быть может, искала и обретала выход в невероятных приключениях с женщинами и, быть может, он даже перепутал одно начало с другим, — «мы» эту версию отрицать не будем, несмотря на красноречивую категоричность всех служебных регалий Шевкопляса.