Троесолнца - Шунина Наталья - Страница 39

Не знаю, как долго бы моё сознание, угасая, тешилось мыслью о собственном самоотречении и возвышении, если бы не Мареев. Он стал наведываться ко мне в гости: то пропустить одну-другую, то рассказать о собственных творческих планах, то вызволить меня из домоседства. Однажды он пришёл угрюмый. Я к нему и так, и этак, а он только «налей да налей», а сам молчит с горестной миной. В итоге клещами удалось вытянуть: наш общий друг Федя Синёв (близкая мне душа и, как вы помните, воспитанник Ерошевича) решил покончить с собой из-за девушки. До этого он глотал горстями таблетки, его откачали, а сейчас планировал повеситься.

— Вот, смотри, — вытащив телефон, он открыл его страницу в Интернете. Альбом «Мы» изобиловал тем далёким и неправдоподобно розовым счастьем, в которое я совершенно не верил: сощурившийся от солнца Федя кормит Люсю огромным полосатым леденцом, подходящим под широкополую полосатую шляпку девушки; голова Люси над его головой, они в одинаковых очках, она закрывает его длинными пшеничными волосами, отчего Федосон похож на девочку; Люся у него на плечах с широко открытым ртом — видно, боится упасть. А вот и сердечко на песке.

— Как мило, — крякнул я, увидев сердечко, — и что они? Помолвились?

— Да, но вот размолвились.

— Почему?

— Бывший какой-то нарисовался, — отмахнулся Мареев, дав понять, что удручён и нечего об этом судачить. — Короче, я пытаюсь созвать ребят и вытащить его на пленэр. Свихнётся так Федос. Ну, ты в курсе, он у нас большой ранимый ребёнок.

Про бывшего я поцокал, про ребёнка авторитетно подтвердил, но ехать на пленэр отказался.

— Зря, — критично отрезал Костик, — ты ему всегда был близок.

На этом он перевёл тему и стал рассказывать мне о своём натюрморте из сельди. Повествовал он красочно, смачно, руки всё больше чесались взять кисти, да и за Синёва становилось боязно. Совесть ещё не совсем пропала. В итоге я согласился на затею. И Мареев, конечно, знал, куда нас вести. Туда, куда давным-давно, в позапрошлой жизни мы ездили с Ерошевичем. Более подходящее место сыскать сложно!

На Бобришном Угоре, куда мы приехали, с высоты открывался вид на пойму Юг-реки. Сам же холм таился в тиши, затенённый по кругу пахучими сосняками и трёхсотлетними ельниками. И до чего зачарованное место! Игривое! — никогда не вычислить тебе заранее его центр, он меняется, как будто величина матрёшки, а ты будто смотришь на Угор впервые. Также Угор был сакрально стар, многозначительно скрипуч, вздыхающ и совсем не говорлив.

Холм господствовал над всей близлежащей местностью: над поросшими ядовитым борщевиком лугами, над многолико-шумным лесом и тихим противоположным берегом, что лежал низко в песчаных косах и сизом дремотном тумане. Левее безмолвствовала зеленоватая старица, недвижимая, соборующая на покой свою одряхлевшую душу, что повидала и камыки, и золото, и лихое контрабандное весло. Справа буйствовали и воевали молодые струи: спесивые, как ящеры, кричащие борзым рожком. А распылавшееся солнце затягивало стройный волчий след по мокрому песку, превращая струи в огонь, а листья — в шёлковые гобелены с бесконечным орнаментом, таким же самовоспроизводящимся, как и центр Угора. А коли тебе удастся найти этот центр и попасть в него — будешь сидеть тихо, как в берестяном панцире, да складно читать по клеткам и разводам задеревенелого покрова: «В чём же предназначение не оправданной никак функционально Красоты?» — будто других дум, чаяний у тебя не было и быть не могло. Только вот это — Красота. И Красота снова появилась тут передо мной, заставив меня пасть ниц и раскаяться во всех своих глупых экспериментах…

Федя спустился по отвесному склону к реке.

«Заскребло ему, видно, захотелось в одиночестве покурить, вспомнить Люську», — прошептал мне Рубанов, подняв для трагичности брови домиком.

Мы втроем (Мареев, Рубанов, дописавший Кострякову китовраса за меня, и я) остались наверху. Что сделал не так Санёк Рубанов, чтоб его чураться? В конечном итоге не он, так кто-нибудь из числа монмартровских воспитанников его бы завершил. Успокоенный дятлиным перестуком и заунывной песенкой Мареева, я перестал дуться и протянул Саше горсть земляники. Ягоды росли прямо под ботинком. Пахучая земляника рассыпалась мохнатыми бусинами по всему Угору, так что хотелось налопаться ею с листьями, растянуться, сбивая лесной гнус со щёк, и блаженствовать от простоты и сложности всего окружающего, от того, что при вдохе листок затянет ноздря, а при выдохе листок отпрянет. Какой неожиданный повод! Я стал рисовать землянику.

— Во даёт, мольберт так съест! Фью-фью, поостынь, детка, — подшучивали они, копируя дотошную скрупулезность моих движений, которая вдруг исчезала, давая место вспыльчивой неразборчивости. Я соскучился по кистям.

Федосон всё не появлялся.

— Случаем не утопился ли он там из-за своей Люсеньки? — поёжился Саша Рубанов.

В Угор не пролетал ветер, он только шуршал в верхушках и ронял сухие ветки, но не холодил. А вот от воды тянуло настойчиво, сразу начинали стучать зубы. Да и тучи откуда ни возьмись наплыли. Странно, что он так долго не возвращается. Подождали ещё с полчаса. Небо всё хмурилось, Феди не было, а его сотовый пиликал в рюкзаке. Неужто и впрямь спятил? Как будто резко изменился день, а Угор вылез новой матрёшкой.

— Пойду я, наверное, за ним, — неуверенно сказал Мареев, перестав паясничать.

— Да мне тоже как-то уже не работается, — отложил кисть я, поминая вчерашний разговор.

— А мне что здесь, одному куковать? — возмутился Рубанов.

— Да, Санёк, ты мольберты стереги, а мы пойдём недоумка поищем. Запарил он, большой ребёнок, — говорил Костя, раздражённо рассовывая по карманам охотничий нож, зажигалку, фонарик и сухари, как бы невзначай демонстрируя основательность подготовки.

— Брось копошиться, пойдём скорей, — занервничал не на шутку я.

По отвесной лестнице мы спустились вниз и стали орать: «Федя! Федя! Федосон! Куда делся?!» Никто не отзывался, а ветер и шум реки делали это предприятие невозможным. И куда пошёл: направо или налево? Или вперёд через реку и в лес? Побранились и решили разойтись: Мареев пойдёт вниз по течению реки, к старице, а я перейду в узком месте реку и углублюсь в лес.

Переход размыло за зиму, поэтому реку пришлось переходить вброд. Вода била в ноги, растекалась меж колен, и я сильно кренился, стараясь не упасть на гладких, как лёд, булыжниках. На середине я зашатался, но, побалансировав руками, нашёл равновесие и наобум побежал, не приноравливаясь ко дну реки, а побеждая её силой. Стоило мне зайти в лес, пройти пару шагов, как всё изменилось. Лес был кромешной инаковостью относительно Угора и людей, а с задачей найти Федю он становился совершенно чужим, оскаленным каждым суком и веткой.

Я шёл и горланил. В какой-то момент я понял, что надо ставить зарубки, потому как деревья, сходясь сплошной стеной, сбивали с ориентира. Ситуация не прояснялась. Нет, так не найти Федосона, так можно только самому заплутать. Засёк время — покричу его в течение часа и пойду обратно к холму. Час прошёл, Синёва не было. Зато мелькнул лось, показав горбатую холку и мясистую верхнюю губу, напоминающую лопату. «Вот, без сохатого как-нибудь бы обойтись», — подумав так, я возобновил ор, чтоб лось сгинул подальше в чащу. Лось пугливо дёрнулся от человеческого голоса и побежал, быстро перебирая белыми, как будто одетыми в балетные лосины, ногами. Хотя я и шёл всё время по прямой, через два часа обнаружил, что потерялся. Мне всё казалось, что я иду верно, поэтому я надбавлял шаг, но логика времени подтверждала обратное — направление взято косое.

Тем временем тучи окончательно заглушили солнечный перезвон, проникавший сюда, в чащу. Теперь не стало и его. Синие лоскуты вырезались из мира, остались бледные, пасмурные прожилки предненастного неба. И это прискорбное преддождевое настроение собиралось тихо, будто подпольно, грозя медленной, но большой силой. Ба-бах! Хрясь, хрумк-хрумч. Ш-ш-ш-ш-и-и-и-р. Дупла. От них веяло конспирацией. В горах рядом с Ургутом в дуплах тысячелетних чинар, просторных и пустых как дома, проводились сходки. Также безусловно обитаемы были дупла рядом с Угором. Но вот рядом ли? Кажется, я уже отошёл так далеко, что пора искать пойму реки и по ней путь к Угору. В какой-то момент я подумал, что снова выбрал неверное направление. «Нет, не мог я ошибиться. Иду, как шёл. Скоро покажется река, вот она уже плещется где-то», — выдавал я желаемое за действительное, слыша воображаемый шум реки. Споткнувшись о камень, я остановился и снова прочертил в уме маршрут своего движения туда и обратно. Теперь уже стал сомневаться, верно ли его выстраивал. Снова пошёл назад по диагонали, пытаясь найти на деревьях зарубки. «Зарубка!» — подбегал я к стволу, но обнаруживал естественную трещинку в коре.