Троесолнца - Шунина Наталья - Страница 16

— Ну, мы вас слушаем, — с пренебрежением сказал Костряков, — точнее, смотрим.

— А я бы и не против послушать, — пробрюзжал Бахрушин.

— Мы рады посмотреть, — радетельно добавила Ольга и неблагосклонно посмотрела на Бахрушина, поджав губки, что он приметил и тоскливо припёр рукой подбородок.

И получив одобрение на то, чтобы их разложить по столу, юноша доставал эскизы по одному, дрожащими руками клал на лаковую поверхность стола, и четверо с половиной глаз (Костряков, изрядно взбешённый тем, что у юноши трясутся руки, смотрел вполглаза) впивались в его работы.

— Позвоню Луизе Николаевне из кабинета, — известил он всех строго и добавил для Нежина: — Это серьёзная и ответственная работа, и я не во всём вас понимаю.

— Да это же замечательно, Паш! — схватила Ольга третий эскиз, на котором китоврас, пахнущее дымом и елью дитя бескрайних лесов, распахнув крылья, целился в бегущего стремглав оленя.

А Бахрушин, сомневающийся, скорее, по политическому поводу — стоит ли ему поддержать милую Ольгу, чьи глаза и правда еленьи и лучше уж в них не смотреть, или занять позиции Павла Артемьевича, глядящего с высоты своего управленческого опыта зорче и дальше, — просто проходил мимо каждого, поглаживая подбородок и нагибаясь, и издавал звуки раздумий.

Вот, нашёл повод позвонить Луизочке. И так как Костряков уже начинал сомневаться в её дружеском к нему расположении, ибо не пойми кого она послала, он поднялся наверх, подальше от всех. Однако Луиза уверила, что Нежин — примернейший студент и истовый трудолюб, и поводов для беспокойства нет, а что до трясущихся рук, так это, скорее, от непременного желания угодить высокому чутью заказчика… И Павел Артемьевич вышел из кабинета в совершенно в другом расположении.

— Ну что вы скажете, Сергей Иванович? — издалека послышался зычный и добродушный голос Павла Артемьевича, спускающегося по лестнице и шаркающего по светлому дубовому полу, инкрустированному мраморными гербиками, чувяками из мягкой овчинки.

— Есть вполне неплохие работы, вот, я солидарен с Ольгой относительно этой, — и Бахрушин тыкнул на третий эскиз и краешком глаза посмотрел на женщину, — однако исходя из своего богатого опыта, — чванливо добавил он, — должен заметить, что в представленных эскизах не хватает той самой этничности, того русского зерна, идейного, надо признать, компонента, о котором вы справедливо говорили и которым, несомненно…

— Вы полагаете? — перебил его Костряков, поднявший третий эскиз и уже условившийся с Ольгой глазами, что он в самом деле хорош.

— Да, — замолчал Бахрушин.

И чему-то Костряков был рад. Вовсе не китоврасам. Но как чертовски он был рад! А как молод!

— Делаем! Берём! — широко и очаровательно он улыбнулся всем и энергично пожал руку Нежина, а затем Бахрушина. — Прощаюсь, мне надо идти!

И его массивная фигура, пышущая довольством и моложавостью, покинула сверкающий зал. Бахрушин оскорбился. Нежин изнемог ещё больше от радости и едва ли полностью осознавал своё счастье, и то, что его пронесло с книгами. Дрожащей рукой он положил третий эскиз в папку, забыв про остальные, и пообещал себе старательно и честно исполнить вывески для лавочки старьёвщика (ниточки-то всё плелись), и разрешил проспать семь часов и семь минут, чтоб вышло непременно две семёрки. Ольга простила Бахрушина за чванство, а «поражённого стрелой амура» юношу попросила подарить ей забытые эскизы.

— «Испанский понедельник» и «Японский вторник», — Нежин расставил плакаты по стульям, а притихший старьёвщик, ничуть не удивившийся его приходу, одетый в будничный костюм, изучающе смотрел на работы и не улыбался.

Вид у него был тёмный, подавленный.

— А «Славянскую среду» принесу через дня два-три, у меня сейчас учёба полным ходом, в мастерской загрузили, — решил приврать Нежин, желая сохранить в неизвестности тот факт, что работает над росписью стены, выполняет первый заказ, таким образом не поколебав хрупкое своё счастье чьим-то грубым знанием об оном. — Вам не нравится?

Старьёвщик вздохнул очень тяжело:

— Что вы, очень даже нравятся… Но думаю, спасут ли меня ваши прекрасные плакаты? Сами видите мою ситуацию, — и он меланхолично оглянул свою лавку, в которой десятилетие вот уже ничего не менялось. Наверное, только лишь прибавилось копеечное колечко с кентавром. — Знаете, и «Славянскую среду» можете не писать. Тем более у вас учеба. А я подумал, что рубаха мне будет не к лицу.

— Нет-нет, я с радостью принесу «Славянскую среду»! Даже постараюсь раньше! — испугался художник, как всегда, своему.

Старьёвщик посмотрел на него как-то странно, пронзительно, Нежину даже показалось на миг, что продавец древностей видит его насквозь и всё-всё знает о его выдумках и о том, на что он и как позарился, и сказал сухо:

— Ну что ж, благодарю.

Когда Нежин принес под мышкой «Славянскую среду» — выполнил он её старательно и вскорости, как и обещал прядильне (точнее, если уж въедаться, конечно, он обещал самому себе, так как прядильня не могла похвастать ни антропоморфностью, ни милостью и снисхождением к какому-либо малоразвитому разуму и являлась по сути своей высшей абстракцией, однако имеющей такую убийственную зверскую силу, что могла завалить любого, и вовсе не от своей злонамеренности), а случилось это через два дня, он увидел, что дверь заколочена перекрещенными досками, на них висит металлический почтовый ящик, набитый листами, которые высовывались из него и даже лежали рядом в пакете, подвешенном на гвозде.

На почтовом ящике, и на досках, и на мутном стекле витрины было написано: «САМОУБИЙСТВО ПРОШЛОГО». Плакат так и выпал из рук юноши. Как электрический разряд пронеслась мысль про метиса, про кольцо, он суматошно полез в пакет, достал послание старьёвщика, но буквы заскакали перед ним, ему пришлось выдохнуть, отстраниться, на секунду закрыть глаза, и тогда он смог прочесть:

«Торговля прошлым, — писал старьёвщик, — отныне ведётся на базаре информационном. “Купи себе такое прошлое, купи другое, третье, выбирай любое, — кричат киберзазывалы, — не нравится ассортимент, давай лекала, и на заказ сошьют тебе другое: японское, монгольское, ацтеков, Вавилона!” Материалы нынче найдутся для всего! Любые! Фаянс, фарфор, финифть, чеканка, шелкография, металл, латунь, нефтепродукты, кружево — материалов море! Море материалов! Океан! Но вещи нет!.. Отныне на мировом базаре торгуют информацией и смыслом. Вещей нет! Смотрите, что у вас в руках, — одни фантомы! Призраки вещей! Вещи нет ни одной!

Вещи — суть предметы — несут отпечатки времени и занимают некое категорично-определённое пространство, которое ни тпру ни ну уже не изменить, они погибли в потоке вымышленных смыслов! Зачем же торбы эти, нам, продвинутым, нужны?! Вещь стала абсурдом! Жутким вырождением, анахронизмом! В гибком мире, где пространство отменили сигналами-сетями, а от времени избавились вечным настоящим — нескончаемым репродуктивным циклом, немеркнущим световым днём и круглосуточным графиком работы библиотек, магазинов, школ, правительств и заводов, — вещь стала чудачеством, вроде привычки звонить из таксофона в эпоху спутниковой связи. И над планетой воцарился День! День-день-день. Один лишь День, единый для всей планеты, для всего планетного самопровозглашённого базара! Для тираний, что тиранят своих граждан образами и мечтами, для корпораций, что торгуют временем-пространством! Ура!

Так зачем же нам вещи, гадкие тени, напоминающие о прежней несостоятельности цивилизации, рабски подчинявшейся законам времени и пространства? Ха-ха, мы их победили, мы изменили законы, мы вещи убили — нет их, нет! Скажем же “НЕТ” над их постыдным прахом! Скажем “нет”этим дурным призракам, что бродят по миру неупокоенно и пугают людей, ставших привычными до гибких изменчивых фантомов-вещей своей допотопной определённостью! А я — продавец вещественных носителей прошлого, несчастный антикварный глазок, смотрящий в обратном направлении, себя убиваю! Я преданно иду вслед за своими вещами былого в небытие! Я себя убиваю, ибо я лишний в мире, где нет вещей и прошлого!»