Герои Империи (сборник) - Райт Крис - Страница 264

Для Рикарда Шлехта все остальное потеряло смысл.

С каждым шагом боль уходила. Она не исчезла совсем, но стала слабее.

Гусс шагал, глядя под ноги — просто не мог смотреть на людей вокруг. Отвернулся от верных фанатиков, когда они бросились к нему у выхода из храма и громогласно умоляли, чтобы он удостоил их прикосновения. Солдаты из Эйзенаха, которых он вдохновил стать на защиту городских стен, наоборот, держались на почтительном расстоянии. Их явно поразил его вид — израненный, в покореженных доспехах. Гуссу было все равно. Он никогда не нуждался в чьем-то благоговении. Он им пользовался, чтобы бороться со злом.

Он не знал, откуда у него эта способность — подчинять разум людей и обращать его в оружие. Пока он претворял в жизнь свою одиночную миссию, это был бесценный дар, гораздо более важный, чем мастерство владения оружием или сильное тело. Если он хотел, люди по его слову неизменно забывали о слабости и самоотверженно сражались во имя человечества. Когда-то он водил на битву целые армии таких фанатиков через земли, пропитанные злой магией, и они сметали в праведном гневе богомерзкие порождения скверны. Своим красноречием и собственным примером он будил в людях нечто внушающее страх.

Его самого это пугало. Он со страхом смотрел, во что превращались фанатики, когда бой заканчивался. Не находя с кем биться, они утрачивали смысл жизни: выплескивали энергию в самоистязании или принимались бредить. Надежда оказалась страшным подарком, и Гусс понял, что ее надо давать понемногу и только тогда, когда нет никакого другого выхода. Те, кого он обращал в фанатичных воинов, как правило, умирали вскоре после завершения миссии, и у него душа болела о каждом, кого он принес в жертву войне.

Гусс вспомнил, как разговаривал с Милой в лесу неподалеку от Хельгага. Он хотел это ей объяснить, ибо понимал, что она про него думает: такой же, как все священники, с легкостью посылает людей на смерть, а сам отсиживается. С самого начала ему хотелось, чтобы она хорошо к нему отнеслась и не презирала его за то, кто он есть.

Вот такие его одолевали тайные, стыдные мысли.

«Подумать только! Простая деревенская девчонка вскружила голову повелителю людских дум!»

Вспомнилось, с какой детской обидой она смотрела, когда догнала его в лесу после того, как он бросил ее в Хельгаге. Она же не видела его мучительных сомнений — возвращаться за ней или нет.

Он уже почти решил не возвращаться, идти дальше, а она пусть сама выкарабкивается.

Потом все же повернул назад, на ходу сто раз повторил то, что ей скажет. И в конце концов сказал совсем не то. С ним всегда так, если надо говорить не о вере и жертвенности, а о своих чувствах.

Он так много хотел ей сказать. О том, что у него сердце чуть не остановилось, когда он встретил ее в Хельгаге, испуганную и решительную, с гордо поднятой головой, с развевающимися волосами… О том, что увидел ее всю до донышка и она сияла, как звездочка в безоглядной тьме…

Он бы ей сказал, что у нее такая ясная, смелая и непокорная душа, что даже больно становится и слезы наворачиваются. Только однажды он встретил такую поразительно живую душу, и она на его глазах исчезла навеки…

Поэтому, сказал бы он, ей надо держаться от него подальше, потому что все, кто оказывается рядом с ним, теряют себя или гибнут. Он — как слишком сильное снадобье, которое убивает болезнь, но калечит больного. Он опасен, смертельно опасен, ибо всегда шел тропами тьмы и хорошо знает: эти тропы не для простых людей…

И еще сказал бы, что у нее душа ангела, она слишком драгоценна, чтобы напрасно погибнуть, и ей надо беречь себя и жить дальше, что ее ждет великая судьба — послужить примером для множества людей в эти непростые темные времена.

Он бы рассказал о том, как побывал в деревне Хнель и что там произошло.

И он сам себе боялся признаться, почему он всего этого не сказал. И вовсе не потому, что у него путаются слова, когда приходится изливать душу, хотя это и правда. И не потому, что постеснялся говорить с ней о ее душе.

Он ничего не сказал по той причине, что нуждался в ней. Он так долго один противостоял насилию, ужасам и недугам этого мира. Вдруг захотелось верить, что прекрасное живет в людях и есть смысл за него бороться. Без этой веры его суровое служение оказывалось, по сути, просто жестокостью, ничуть не лучше той, что проявляли его враги.

Поэтому он допустил, чтобы она осталась с ним рядом. Проявил слабость. Даже когда он сотнями убивал мертвяков, когда взвинчивал накал ярости фанатиков до предела, он все равно оставался слаб.

А слабость всегда карается. Таков уж этот мир и всегда таким был. Грозные силы, предвидевшие все наперед, установили этот порядок еще во времена, когда отцы человечества только-только слезли с деревьев.

Гусс шагал, и боль шла вместе с ним. Она ослабла, но не исчезла совсем. Он едва заметил, что темнеет, что деревья вокруг все более толстые и кривые. Он не увидел, что зажглись звезды и по земле зазмеились длинные тени. Он не слышал ни сигнала к построению — дроби и рокота барабанов, ни безумного лая существ, что явно готовились напасть и лаяли, чтобы не бояться.

Наконец охотник на ведьм по имени Эйхманн выстроил в каком-то порядке свое пестрое воинство, и по наспех подравнявшимся рядам пронесся первый воинственный клич. Тогда Гусс поднял взгляд и увидел, куда они шли все это время.

Вот он, конец пути. Впереди виднелись странные огни, торчали облитые лунным светом длинные вертикальные камни. Это был Висельникберг.

Глава двадцатая

Сразу становилось понятно, что место — проклятое. Никаких башен тут не имелось и в помине, что бы там ни рассказывали страшным шепотом бабки. Зияла глубокая котловина, крутые покатые склоны охватывали ее по кругу, отчего она действительно напоминала гигантский котел. Внутри котловины виднелись исковерканные деревья, словно некогда из-под земли высунулись гигантские руки и согнули их невиданным и несуразным образом. Ветви закручивались спиралями, их покрывали наросты, похожие на клубни, — они подрагивали, словно хотели оторваться. Все сплошь заросло кустарником с шипами в локоть длиной, а перепутавшиеся плети плюща и вьюнка делали местность совершенно непролазной. Растения были темно-зеленые, цвета сосновых игл, и такие же гладкие. Свет обеих лун блестел на глянцевой поверхности.

Посреди котловины возвышались пять узких каменных плит прямоугольной формы, футов по пятьдесят в высоту: самая высокая в центре, четыре по краям. На вершинах четырех горели огни, яростно плюющиеся багровыми и пурпурными сполохами.

Каменные столбы сочились древним злом. Воздух между ними дрожал, как от жара. На поверхности виднелись выбитые древние руны, но безжалостное время почти сгладило их, и разобрать написанное не представлялось возможным.

У основания столбов земля шевелилась, как живая. Там горели костры, в их свете извивалось и корчилось множество фигур. Они кружились вокруг плит в жутком нескончаемом хороводе. В них узнавались люди, голые, перемазанные кровью и красками. Словно в насмешку над естественным порядком, их гнали вперед звери, вооруженные шипастыми плетями.

И не только людей. Вперемешку с живыми кучками хромала нежить со светящимися глазницами и разинутыми ртами. Из темноты выныривали уродливые пародии на животных — у каждого множество урчащих ртов и светящихся щупалец. За ними шаркали и скрипели кошмарные ходячие деревья. Стаями бежали, роняя пену из пастей, чудовищные гончие со скорпионьими хвостами и выгнутыми спинами. В воздухе лениво описывали круги и издавали печальные вопли бледные, полупрозрачные привидения. Огромные кентигоры с пьяным ревом поднимались на дыбы и пытались поймать призраков, но, не устояв, валились обратно в гущу жуткой толпы.

Все словно лихорадочно поклонялись неведомому и чего-то ждали. Крики ужаса мешались с исступленными возгласами восторга. Громадные меднокожие зверолюды вдруг впадали в пьяное бешенство и начинали бодать всех, кто попадался, а потом снова плясали на нетвердых ногах. Существа, похожие на скелеты, в черных одеждах и масках с изображениями черепов подскакивали, широко раскидывая голые руки, — так они призывали потустороннюю энергию. Шаманы с козлиными мордами высоко поднимали посохи, излучающие колдовское свечение, и между ними вспыхивали потрескивающие молнии.