Герои Империи (сборник) - Райт Крис - Страница 248

Он машинально повел плечами, и под пальто на поясе обнаружилось оружие пострашнее молота — пистолеты.

— Твердость духа еще понадобится, — сообщил он. — Причем всем.

Глава шестнадцатая

Чем дальше вниз, в лесную теснину, тем становилось темнее. С ветвей свешивались, словно петли с виселицы, ползучие растения. Тропа утонула в топком болоте из липкой грязи вперемешку с месивом гниющих листьев и ползучими гусеницами. Воздух стал горячим и сладковатым, при том что за пределами леса, в пустошах, уже бушевали и несли холод осенние бури.

День перевалил за середину, тени в лощинах сгустились и из лиственно-зеленых стали темными, как ягоды белладонны. В кронах назойливо, панически щебетали птицы. Корявые стволы деревьев поскрипывали, между корнями сновали мохнатые зверьки, словно наступающие сумерки пугали их.

Гусс по сторонам не смотрел. Он шагал прямо по колючим кустикам и сорнякам, руками раздвигал в стороны ветви берез, которые то и дело норовили хлестнуть его. За ним оставалась неровная полоса примятой травы, словно кильватерный след от корабля. По латным пластинам струился сок растений, похожий на слезы.

Он чувствовал, что лес враждебен. С каждым шагом в воздухе концентрировалась злоба. Он, можно сказать, ощущал ее вкус, словно некие споры ненависти вылетали из-под сапог и оседали на языке.

Едва заметные тропинки вскоре вовсе затерялись; на пути стеной встали спутанные вьющиеся растения, да еще приходилось продираться через колючие заросли. Боевой молот тут оказался бесполезен, так что Гусс привязал его за спиной, а в руки взял охотничий нож с широким лезвием.

Стало трудно понимать, где находишься. Не попадалось никаких приметных объектов, на которые он мог бы ориентироваться, — только плотный занавес из темных узловатых ветвей, с обеих сторон, без конца и края.

Тем не менее он знал, что идет правильно, к самому сердцу леса. Вела ли его благодать богов или, наоборот, воля темных сил — Гусс не сомневался, что выйдет в самое нутро драквальдской скверны.

Как чаще всего и бывало в его жизни, нужно просто верить.

Он отодвинул в сторону спутанную завесу из ползучих растений, что источали вонь сгнивших прямо на ветках плодов — привет от давно ушедшего лета. Лес впереди чуть расступился, и лучи садящегося солнца здесь пробивались сквозь поредевший полог.

Гусс прорубил себе дорогу сквозь остатки зарослей, перелез через заросший лишайником ствол и выбрался на открытое место.

Каждое движение отдавалось сильной болью в мышцах. Он не мог припомнить, когда последний раз спокойно спал всю ночь, не просыпаясь. Он словно всю жизнь без остановки, от поселения к поселению, гонялся за мертвыми тварями. Долгое время он полагал, что набеги нежити в Империи случаются с незапамятных времен и происходят без всякой системы. Теперь становилось очевидно, что это большая ошибка. Единичные победы, как в Эйзенахе, не предотвратят следующих нападений; они станут повторяться снова и снова, пока не явится сила, способная им противостоять.

Обитатели леса обычно враждуют друг с другом, но теперь что-то объединяет их в агрессии против людей, некий разум, какого в Драквальде еще не появлялось. Врагов сплачивает и вдохновляет сильная личность — адепт темной магии, или некромант, или падший волшебник, или колдун из дремучих северных земель.

Наверное, самым правильным решением стало бы позвать людей и организовать сплоченную борьбу, массовый поход против новой угрозы. В Мидденхейме полно и боевых магов, и закаленных войной солдат. Если бы Гусс служил охотником на ведьм или военачальником, он, несомненно, так и поступил бы.

Но он — ни то и ни другое. Еще когда Лютор был просто странствующим священником, у него не получалось иметь дело с политической элитой в городах Империи. Бескомпромиссность отнюдь не привлекала людей на его сторону, а коварные и лукавые ходы высокородных интриганов сбивали его с толку. Кропотливая работа по выстраиванию консенсуса сроду не была его сильной стороной, да еще когда правила слишком мудреные, а законы в соседних провинциях не вполне совпадают.

Так что в деле Гусс привык рассчитывать на себя. Он всегда стремился докопаться до сути проблемы напрямую и полагался на свою незаурядную силу и нерушимую веру. Обычно для решения поставленных задач этих качеств вполне хватало, а ненадежные помощники, не такие сильные, как он сам, только помешали бы.

Применительно к другому человеку это назвали бы гордыней. В случае Лютора Гусса это были просто твердость истинно верующего и отчетливое понимание, в чем он силен, а в чем слаб, приобретенное с долгим и горьким опытом.

Гусс ступил на длинную извилистую тропу, ведущую на дно оврага. Над головой нависли, словно сгорбившиеся ведьмы, громадные деревья — у некоторых стволы были пошире, чем иная крестьянская хибара.

На самом дне оврага тропа стала поровнее. Из подлеска торчали валуны, обросшие странным, бледно светящимся лишайником. Небо было видно только клочками между сводчатых крон.

Гусс остановился, прислушался и услышал только собственное дыхание.

Он оглянулся — масса деревьев заслоняла тропку и напоминала любопытную толпу, собравшуюся поглазеть на казнь. Прогалина, которую он протоптал на своем пути сквозь подлесок, уже виднелась плохо, словно неестественно быстро зарастала.

Гусс пошел, ступая как можно осмотрительнее. Слышались только его шаги по камням и размеренный стук сердца: тук, тук. Гнилостный запах усилился, он царапал горло, мешал дышать.

Еще через несколько шагов деревья расступились, открылась неширокая поляна. На ней тоже торчали валуны, высокие — в человеческий рост. Их вершины словно кто-то специально заострил, и они напоминали надгробья у дикарей Аравии. Лишайник на них светился ярче, желтыми огоньками, словно кошачьи глаза в темноте.

Гусс сунул нож в ножны и добыл из-за спины боевой молот. Золотое навершие выглядело тусклым, неживым.

На поляне явно не стоило останавливаться на ночлег: она была промозглая от сырости, открытая любому взгляду, а окружающая местность отсюда как раз не просматривалась. Но само место создавало впечатление еще хуже — здесь землю словно напоила смерть, пропитавшая черную почву, как кровь, долгое время вытекавшая из поверженного тела. А камни и глина поймали в ловушку предсмертный крик, заперли внутри себя, и он до сих пор беззвучно бьется там, хотя убийство свершилось давным-давно.

Гусс обогнул валун, потом другой, стараясь не коснуться мерцающих наростов лишайника. На противоположном краю поляны деревья снова смыкались стеной.

А потом он услышал звук.

Мгновенно напрягся, поднял молот повыше, приготовился ударить. Сердце запрыгало, дыхание перехватило, застучала кровь в висках.

Звук раздался вновь, справа — кто-то то ли хныкал, то ли сдавленно хихикал, — и опять растворился между огромных камней.

Нет, это никакое не животное. Это скорее… человек! Даже похоже, что ребенок!

Донесся всхлип, потом надсадный кашель, бульканье.

«Как Ты всегда направлял меня…»

Гусс шептал молитву и осторожно шел на звук, обходил жутковатые камни. Они мерцали, словно подмигивали.

Вдруг что-то резко промелькнуло у самого плеча, Гусс отшатнулся. Почудилось, что разглядел рваный чернильно-черный плащ, сморщенное лицо с пустыми глазницами и крючковатым носом.

Но нет, ничего там не было, только одинокое деревце торчало ближе, чем остальные, к светящимся камням. Кривое в узловатое, как уродливая старуха.

Гусс поймал себя на том, что судорожно сжимает молот и часто дышит. Чтобы заставить себя успокоиться, принялся повторять обрывки молитв, и вскоре вера дала ему облегчение.

«Да будет умерщвлен мутант, и да восславится гибель его. Ибо мутант оскверняет чистоту Человека, а Человек есть хозяин мира. Только Человек есть спасение мира и освобождение от скверны. Да будет вырублен лес, да будут затравлены чудовища, да будет умерщвлен мутант, и да восславится гибель его…»