Герои Империи (сборник) - Райт Крис - Страница 209

С этими словами, он подобрал связку хвороста и зашагал вдоль берега, широко помахивая молотом. Девушка таращилась ему вслед — даже рот забыла закрыть.

Несколько мгновений она, не двигаясь с места, соображала, что же ей делать дальше. Ее обуяло страстное желание бежать отсюда со всех ног, а этот постный святоша пусть делает что хочет. Она сама найдет выход из беды.

Мила даже почти решилась. Постояла, набираясь храбрости, убеждая себя, что надо повернуться и пойти долиной подальше отсюда.

Но ее душу раздирали противоречивые чувства. События минувшей ночи снова проявились в памяти, и волна горя захлестнула ее, погасила всякую решимость.

«Маргрит. Ганс. Питер».

Она ничего в жизни не видела, кроме своей деревни. И вот Хельгаг уничтожен — всего за одну ночь. Эта единственная ужасная ночь вдруг наступила без предупреждения и поглотила все, что у нее было, накрыла потоком смерти и страха.

Мила смотрела, как священник пробирается внутрь через сломанные ворота. Его фигура, закованная в стальные пластины и обрамленная багряным плащом, двигалась уверенно и решительно. Она видела, как он сражался. Даже вообразить трудно, чего бы он мог испугаться, и еще труднее — кто мог бы представлять для него опасность.

Это чего-то да стоило. По крайней мере, за это можно уцепиться.

Мила затрясла головой, проклиная себя за слабость, но побрела, прихрамывая, вдоль берега вслед за священником, назад к тому, что осталось от ее дома.

— «Больше не ругайся», — зло передразнила она. — О боги всемогущие! Ты, окаянный святоша! Я буду говорить что хочу, делать что хочу, и ты у меня сам заругаешься как миленький еще до того, как мне это надоест.

Раф Удо любил свою работу.

Он понимал, как ему повезло. Редко когда требования профессии так идеально совпадают с наклонностями работника. В прежней жизни так не получалось. Капитан Элер никогда не понимал, чего на самом деле хочет Удо, хотя, казалось бы, много лет служил в полку и знал солдат как облупленных. Непростые сложились между ними отношения, и они породили массу трудностей, прежде чем неминуемо закончились.

Теперь все шло по-другому. Жизнь Удо по-прежнему полнилась насилием, но теперь оно стало более целенаправленным. Как правило, оно представляло собой важную и необходимую — помимо того, что приятную, — часть работы, и одна эта мысль вызывала на рябом от шрамов лице Удо легкую кривую улыбку.

Ему нравилось насилие. Это было нечто настоящее, захватывающее, и у него это хорошо получалось. Раф Удо вообще считал, что найти свое место в жизни — это уже почти счастье.

Чего никак не получалось сказать о Карле Бохфельсе, чья жизнь неумолимо катилась к насильственному завершению.

Тщедушный человечек отнюдь не был дураком. Неожиданная отсрочка исполнения приговора заставила его стать осторожнее, чего и следовало ожидать. Бохфельс зашел в храм, пообещал отцу Нойманну являться к нему как положено и теперь покорно ковылял домой под неусыпным присмотром Удо. На ходу он вздрагивал и пригибался. Казалось, он искренне стремится извлечь из своей отсрочки все что можно.

Однако ему уже ничто не поможет. Это совершенно невозможно. Всю дорогу до своего шикарного квартала он держался в тени. Наверняка ему казалось, что он необычайно осторожен и осмотрителен.

Видимо, Бохфельс догадывался, что он в большой опасности. Он, несомненно, знал, с кем имеет дело, их сущность и их манеру никогда ничего не прощать. Или же он как раз хотел снова выйти с ними на связь, чтобы заверить их, что на допросе не выдал ничего важного и оставался неуклонно верным общему делу.

Это в любом случае неверное решение, хотя вполне предсказуемое и лишний раз подтверждающее, что Эйхманн все-таки большой знаток человеческой природы. Удо всю дорогу умело следовал за Бохфельсом как тень, без труда растворяясь в толпе, несмотря на немалый рост, и не отпуская молот, который, как обычно, прятался под непривычной безликой одеждой.

На нем нынче красовался грязный плащ, на голове — шерстяной капюшон, от которого голова чесалась и плохо пахла. Но вонь и неудобства не слишком портили настроение Удо.

Впереди, в полусотне шагов, Бохфельс остановился перед обширным, богато украшенным особняком в шесть этажей. На деревянные детали декора грубо наляпали позолоту. Оштукатуренные стены казались почище, чем у других домов, хотя по самому низу тянулась коричневая полоса от сырости.

По улице перед особняком пробегали редкие прохожие. Удо проследовал мимо прогулочной походкой, прошел в нескольких шагах от Бохфельса и двинулся дальше по улице.

На другом конце старик продавал с тележки фрукты. Удо приблизился, взял подгнившее яблоко, повертел в длинных пальцах, осторожно поворачиваясь так, чтобы не выпустить из виду особняк и Бохфельса.

— Желаете купить? — спросил владелец тележки. Он был тощ, как скелет, изо рта его воняло, а на подбородке мокли воспаленные чирьи.

— Просто смотрю, — ответил Удо, не сводя взгляда с Бохфельса. Тот тем временем стукнул в дверь латунным молотком в форме львиной головы и ждал ответа — кажется, слишком долго. Огромную дверь из толстого дуба не торопились открывать.

— Если вы нарушите товарный вид, — сообщил торговец, — вам придется его купить.

— Если ты произнесешь еще одно слово, — проговорил Удо, все так же глядя на Бохфельса и вежливо склабясь, — мне придется вколотить твой товар в твою же глотку и так заставить тебя замолчать.

Дверь отворилась. Не было видно, кто открыл ее, но Бохфельс вошел внутрь, предварительно оглядевшись по сторонам. Удо повернулся к старому торговцу, смотрящему на него со смесью негодования и страха, и бросил яблоко обратно в тележку.

— Гнилое, совсем как ты, — сообщил он, полез в кошель и вытащил несколько шиллингов. Один он кинул старику, обветренные руки которого ловко и жадно поймали монету. — Кто живет в этом доме?

— Клаус фон Хесслер, — ответил старик, насупившись, и спрятал монету в недрах неопрятного серого камзола. Удо бросил ему еще одну.

— Вон таверна, — сказал он, кивая на противоположную сторону улицы, на полуобвалившееся здание с низкими карнизами и грязными окнами. — Мне пришла охота промочить горло. Только что в дом фон Хесслера вошел человек — он мой друг. Когда он оттуда выйдет — если выйдет, — мне надо, чтобы ты пришел и сказал об этом мне. Только быстро. Получишь еще два шиллинга, если успеешь до того, как мой друг улизне… покинет это место.

И направился к таверне.

— Так вы не возьмете яблоко? — проговорил старик ему в спину.

— Съешь его за мое здоровье, — бросил Удо, убирая кошель за пояс. — Я не голоден.

Уже через час торговец вломился в дверь таверны «Гончий пес» и завертел лысой башкой в поисках нового знакомца. Наконец, определив его по плащу и по запаху, старик двинулся к столу, а когда доковылял, Удо уже поднялся навстречу.

— Он…

— Хорошо, — сказал Удо, вытер рот, поставил пустую кружку на стол и направился к выходу. — Молодец!

— А деньги? — возопил старик, поспешая за ним.

— На столе, — бросил Удо не оглядываясь, выскочил на улицу и кинулся к дому фон Хесслера.

Не прошло и минуты, как он увидел Бохфельса. Тот тоже спешил и петлял в толчее горожан, словно вор, удирающий с добычей.

Удо пошел следом, не отставая, держась строго сзади и натянув проклятый капюшон.

Они плыли по улицам, словно рыбы в море, причем Бохфельс дергался, как малек, а Удо шел с плавностью акулы в гуще косяка селедок.

Клиент направлялся к своей съемной квартире. Удо нагнал его и вскоре оказался прямо у него за спиной. Какое-то время они шли след в след. Помощник Эйхманна косился по сторонам, примечая тихие узкие переулки, где ему всегда так удобно работалось.

Вот как раз такой. Он схватил Бохфельса за воротник и уволок в темноту. Свободной рукой хлопнул дергающегося болвана по губам, и тот заткнулся раньше, чем надумал орать.

Похоже, болван-то сразу понял, что происходит. Несмотря на ушибы и ранения, он пойманным угрем извивался в лапах Удо.