Герои Империи (сборник) - Райт Крис - Страница 20

В Генеральском квартале, как его начали называть, обосновалось множество выдающихся военных деятелей прошлого. Клаус фон Трахельберг, Борингенский мясник, теперь коротал дни, собирая птичьи клетки из выброшенных тростей. Неистовый Борис Шлессинг, прославившийся кровавой обороной крепости Скаргруппен во время вторжения Гнара Ноголома, разбил у себя сад, целиком состоящий из китайских миниатюрных деревьев, невероятно дорогих. Каждое утро Шлессинг поливал их и обрезал края тонких веточек серебряными ножницами, напевая под нос детские песенки.

Впрочем, не все обитатели квартала одряхлели и поддались старческому слабоумию. Многие из них сохранили репутацию, и время от времени к ним наведывались многочисленные ученики, ища вдохновения и наставлений. Это явление получило такую известность, что выражение «сходить в Квартал» стало крылатым — оно означало «взять паузу, чтобы спросить совета у кого-то более мудрого».

Шварцхельм остановился перед дверями дома, стоявшего на самом краю Квартала, — тот выходил окнами на реку, но далеко от худшей части набережной. По здешним меркам этот дом был скромным, но весьма ухоженным. Над парадным входом висела императорская печать, вырезанная из гранита. Шварцхельм некоторое время смотрел на нее — он сражался под этим знаком почти тридцать лет и помнил наизусть все линии сложного орнамента, словно тот выжгли на его груди: два неистовых грифона, черненый щит, инициалы Карла-Франца и атрибуты его рейкландских предков.

— Можешь смотреть на нее сколько угодно. Она не изменится.

Дверь открылась, и тот, кто сказал эти слова, предстал перед Шварцхельмом. Старый, сгорбившийся под тяжестью лет, одетый в простой бледно-серый халат, этот человек тем не менее по-прежнему держался с достоинством. По тому, как он вел себя, как бесстрашно смотрел на генерала, становилось понятно, кем он являлся раньше.

— Мастер, — коротко поприветствовал его Шварцхельм.

— Полагаю, ты хочешь войти?

Защитник императора кивнул, как смущенный мальчишка.

— У вас найдется минутка?

— Конечно. Для тебя она всегда найдется. Входи и не обращай внимания на беспорядок. Я варил пиво, и в посудомоечной хмель по всему полу.

Пригнувшись, чтобы не задеть головой низкую притолоку, Шварцхельм вошел в дом Генриха Ласса, и дверь за ним захлопнулась.

Они обосновались в гостиной старого генерала — захламленной, полной сувениров, скопившихся за долгие годы службы. У погасшего очага дремали два волкодава. Когда Шварцхельм вошел, они даже ухом не повели. Псы, такие же старые, как и их хозяин, хорошо знали запах Людвига.

Над затейливой каминной полкой, вырезанной из мрамора, висели ряды боевых наград — многие из них уже давно вышли из употребления и сменились более современными. Редкие знатоки распознали бы в одной из симпатичных безделушек Железный молот Виллифреда, но, без сомнения, многие бы поняли всю важность приказов о назначении Ласса, помещенных под стекло, чтобы не дать пергаменту осыпаться. Даже неграмотные узнали бы витиеватые инициалы императора и имперскую эмблему, отпечатанную поблекшими красными чернилами.

Однако величайшая из всех наград на стене не висела — Шварцхельм заметил, что Ласс все еще носит ее сам. Он всегда отличался скромностью, но некоторые подарки бесценны, и у всякого солдата имеются свои слабости. Ласс, как и всегда, носил Звезду Зигмара, высочайшую из имперских военных наград, на груди, прямо над сердцем. С каждым вздохом железный символ кометы покачивался на ткани.

— Аверланд, значит, — проговорил Ласс, глядя в пространство. Его седые волосы казались вовсе бесцветными, а пальцы, сплетенные на коленях, едва заметно подрагивали. Гордые черты, некогда внушавшие одновременно невероятный ужас и такой же невероятный восторг, с возрастом смягчились. Шварцхельму показалось, что кожа наставника выглядит более иссохшей, чем во время его прошлого визита. Когда же это было? Год назад? Или больше? Генерала то и дело отправляли на очередное сражение, и за каждую ночь, проведенную в собственной постели в Альтдорфе, он платил неделей военных походов. Он чувствовал себя растянутым и истощенным. Однажды что-нибудь сломается. Однажды он докажет, что недостоин врученного ему клинка. Однажды.

— Полагаю, когда-то это должно было случиться. — Взгляд Ласса снова сфокусировался на собеседнике. Как бы он ни постарел, его ум по-прежнему оставался острым и мог оценить возможные исходы.

— Я в этом ничего мудрого не вижу, — мрачно заявил Шварцхельм. С тех пор как он побывал на аудиенции у императора, его настроение оставляло желать лучшего. Почему-то от полученного задания холодок бежал по спине, но понять, что не так, у генерала не получалось. С очередным зверобыком он бы справился, даже, пожалуй, получил бы некоторое удовольствие от подобной схватки. Он создан для войны. Политика — удел более слабых.

Ласс снисходительно улыбнулся.

— Собираешься учить Карла-Франца управлять государством, Людвиг? — Старик ласково взглянул на ученика. — Ты ничуть не изменился — все такой же, каким был, когда впервые вышел ко мне на тренировочную площадку. Уже тогда я знал, что ты — нечто особенное, Но ты всегда сомневался в себе. И ты так и не избавился от этой черты. От своей единственной слабости.

Кому-нибудь другому эти слова могли бы стоить дорого. Шварцхельм обладал устрашающей репутацией, и на поле боя он служил живым воплощением абсолютной твердости и железной решимости. Сомнения в этих качествах его характера граничили с ересью. Однако Лассу подобные заявления спокойно сходили с рук — как учитель, он имел на них право. Даже теперь он оставался наставником, а Шварцхельм — учеником.

— Он уже не единожды отправлял меня на подобные задания, — пробормотал Людвиг, — и никогда еще я не испытывал ни грамма сомнений. А при мысли об этом поручении отчего-то желудок сводит. Аверланд всегда был…

— … твоим домом, — закончил за него Ласс. — В твоих жилах течет кровь Сиггурда, мальчик мой, хотя ты, наверное, уже забыл об этом. Император не дурак, ему нужен кто-то, кто понимает менталитет твоей странной провинции. Вот почему он и раньше отправлял усмирять Лейтдорфа именно тебя и почему сейчас ты — единственный, кому можно поручить это дело.

Шварцхельм слушал слова, однако не находил в них утешения. Да и искал ли он его? Утешение — для детей и женщин. А Шварцхельму требовалась мудрость, даже если воспринять ее нелегко.

— И как бы поступили вы?

Ласс хрипло и сухо рассмеялся.

— Если бы я был достаточно молод, чтобы исполнять, свой долг? Я бы поехал. У тебя нет выбора. Просто будь осторожен. В твою честь только что провели целый победный парад. Мало кто удостаивается такой награды. И этот парад настроит против тебя многих — тех, кто отчаянно ждет подобного спектакля в свою честь, да все никак не дождется. Боги всегда сначала возносят тех, кого собираются низвергнуть. Могут найтись и такие, кто попытается использовать сложившуюся ситуацию, чтобы навредить тебе.

— Пусть попробуют, — рыкнул Шварцхельм.

— Я сказал — будь осторожен. Я не имел в виду — «подозревай каждую тень». Хитрость — не самая сильная твоя сторона, дружище. Ты можешь выбраться практически из любой передряги, когда нужно прорубать путь мечом, но человеку можно навредить и другими способами. Более тонкими. А в Альтдорфе достаточно желающих поносить Рехтшталь вместо тебя.

Шварцхельм почувствовал, как его настроение снова портится. Ласс никогда не относился к числу говорящих приятные для уха вещи. Вот почему Генрих был величайшим наставником бойцов во всем Рейкланде, а до этого — одним из его величайших генералов. Вот почему он получил Звезду, и вот почему он до сих пор носил ее. Более мягкий человек ни за что не сумел бы усмирить юного Людвига с его неуемным пылом и мечтами о завоеваниях. Но даже Лассу пришлось несладко с таким учеником — тот, как норовистый аверландский жеребчик, долго сопротивлялся любому обучению. Долго — но не вечно.

— Я сказал это не для того, чтобы тебя расстроить, — продолжил старик. — Чтобы избежать заговора, нужно сперва понять, что он есть. Мир меняется. И император это понимает. Возникают новые державы. Потому он проверяет всех своих слуг. Ты должен еще раз показать, чего стоишь, и выдержать этот экзамен.