Книжная вселенная Белль Грин - Лапьер Александра - Страница 5

Женевьева сразу поднялась к ней поздороваться. Гермионе, уже не очень ясно различавшей черты собеседников, она показалась не такой красивой, какой была в воспоминаниях. О чем старуха тут же сказала. Это был рефлекс. Она могла держаться нежно с внуками, но дочерей неизменно критиковала. «Женевьева, детка, втяни живот и выпрямись, не то станешь такой же уродиной, как кошмарная тетя Лили!» В семье этот вечный мотив давно превратили в шутку.

На самом деле, если бы Гермиона была справедлива к гостье, она заметила бы, насколько молодо выглядит Женевьева. Безупречный овал лица, гладкие золотистые волосы, собранные в низкий узел, темный костюм, в котором она казалась еще стройнее. Искусная портниха – что не раз ее выручало, – она могла позволить себе носить корсет, жакет с баской, длинную прямую юбку и шляпку, изготовленную собственноручно. Несмотря на несколько беременностей и множество невзгод, она была неизменно элегантной. Моцарта, встречавшего ее на вокзале, поразила внешность сестры. Пятидесятилетней Женевьеве – Джини для близких – можно было дать лет на пятнадцать меньше.

Не изменяя хорошей привычке, Женевьева не стала с порога делиться терзаниями и сомнениями, которые ее сюда привели. Обеим женщинам потребовалось несколько дней, чтобы решиться заговорить. Гермиона начала первой. Пора было покончить с колебаниями. Каждая из них знала, чего хочет добиться от другой. Женевьева старалась вырвать у матери согласие, в котором морально нуждалась, чтобы выполнить свое намерение: выдать себя за белую. Гермиона не собиралась давать ей свое благословение, а, напротив, рассчитывала, что заставит дочь отказаться от опасной игры, которую та затеяла.

От того, кто победит, мать или дочь, должно было зависеть все будущее их потомков.

– Берегись, девочка моя, берегись, не совершай непоправимого! – сурово проговорила старуха, когда Женевьева наклонилась, чтобы поднять ее с кресла и отвести в постель.

– Непоправимого, матушка?

– Если ты это сделаешь, тебе всю жизнь придется лгать и скрываться…

Гермиона высвободилась из рук дочери и ухватилась за подлокотники кресла.

– …перебраться в другой город, изменить привычки, манеру говорить, образ мыслей.

Ее металлический голос делался пронзительным. Она захлебывалась, слова звучали отрывисто. Гермиона на мгновение умолкла, чтобы отдышаться.

– А мне, встретившись с тобой на улице, придется делать вид, будто я тебя не узнала – ни взглянуть, ни заговорить. Я уж молчу о том, чтобы прикоснуться к тебе или близко подойти к одному из моих внуков.

Женевьева, не удержавшись, ее перебила:

– Почему?

Мать продолжила медленнее, с нарочитым спокойствием:

– Потому что нельзя, чтобы кто-то раскрыл твой секрет. Ни белые. Ни мы. Вообще никто и никогда… Если ты это сделаешь, тебе придется порвать с твоим прошлым. Порвать с людьми, которых ты любишь, с братьями, с дядьями, со своим кварталом… Если ты это сделаешь, никто из нас не сможет нигде тебя навестить. Если ты это сделаешь, мы больше не увидимся.

– Но почему? – снова воскликнула Женевьева.

– Потому что если один из нас выдаст твое происхождение мелкой оплошностью, свойственным нам словцом, шуткой или песней нашего народа, а то и цветом своей кожи…

Старуха с трудом дышала. Она сделала паузу, подбирая слова: старалась говорить бесстрастно.

– Твоя сестра вышла за черного мужчину. У Моцарта и Беллини черные жены. Их дети, твои племянники, – темнокожие мулаты с курчавыми волосами. Если они придут к тебе в гости, в белый квартал, в дом, где живут белые, тебя немедленно разоблачат, арестуют и осудят. Двадцать лет заключения… И это в лучшем случае! Готовься, Женевьева: тебе придется ломать комедию до конца.

– А как без этого выживать? – голос Женевьевы упал до шепота. – Рик нас…

– Пошел он к черту! – оборвала ее Гермиона.

– Он не вернется. Видела бы ты, как он ухватился за эту должность на краю света!

– Да ну его, твоего мужа, вы можете вернуться в Джорджтаун.

– В Джорджтауне моим детям не на что рассчитывать. Здесь больше нет работы, магазинов, школ – ничего не осталось. Черных ждет нищета. Здесь. В других местах. Везде. Посмотри на нашу улицу, когда-то такую мирную и красивую, с новыми двухэтажными домами. И на что эти дома похожи теперь! Ты и сама живешь не так, как раньше. Сама знаешь, что квартал приходит в запустение. Взять хотя бы эту комнату: в каком она состоянии…

Несмотря на слепоту, Гермиона почувствовала, как дочь оглядывается кругом. Она и сама знала, что обои висят лохмотьями, масляные лампы растрескались, ковры протерлись до основы. Но что поделаешь? Как ни старались ее невестки, бедность побеждала.

– И что с того? – закричала она. – Женевьева, девочка моя, у нас никогда не было легкой жизни. Наши предки были рабами и боролись за свободу. Твое дело – сохранить то, чего они добились мужеством и страданиями.

– Мы с Риком двадцать пять лет только этим и занимались: сражались за право нашего народа иметь собственное достоинство. Рик сражался. Этого у него не отнять – боевого духа. И я его поддерживала. Но каждый год был шагом к отступлению. И вот до чего дошло.

– Этот дом, этот квартал – наша история! Твоя история! Вот что по-настоящему важно! Наследие, завещанное нам предками.

– Будущее наших детей – вот что важно… Чтобы мои дети двигались вперед, добивались успеха, чтобы они жили без страха.

Старуха взорвалась.

– «Будьте белыми – и получите все»? Так, что ли?

– Но, матушка, из-за дискриминации нам не найти работу! Мы можем быть только горничными или шоферами. Прислугой… И нет никакой надежды на то, что это изменится. Даже Рик уже не верит в возможность лучшего будущего. Хочешь, чтобы мой сын до конца своих дней чистил ботинки, а дочери мыли уборные? Мне удалось дать им то образование, какое они получили, только нелегально записав их в школы для белых. Луиза хочет стать учительницей, Рассел – инженером, Белль – библиотекарем. Профессии, о которых они мечтают, можно получить, только выдавая себя за белых.

– Настоящая борьба, девочка моя, состоит в том, чтобы достичь высот, оставаясь черными!

– Матушка, ты сейчас повторяешь то, что раньше говорил Рик! И мы видим, куда это нас привело.

Час был поздний, обеих окутала темнота. Одна сгорбилась в своем кресле, другая стояла. Обе немного помолчали, потом старуха с горечью заключила:

– Значит, ты готова ради лучших условий жизни отрезать себя от семьи? Порвать с ней из честолюбия? Но это, Женевьева, на всех языках называется предательством.

– Битва проиграна, матушка, надеяться не на что… И потом, для нас, полукровок, есть еще одно: нас ни для кого не существует. Самих слов «метис», «мулат», «квартерон» – называй как хочешь! – не существует в записях гражданского состояния. В глазах закона мы только черные или только белые. Но мы ни то ни другое: мы ни к чему не принадлежим! Даже для темнокожих мы – не часть черной общины. Ты видела направленные против Рика статьи его друзей? Теперь его обвиняют в том, что он выглядит слишком белым для того, чтобы защищать их интересы.

– Тебя это уже не касается.

Внезапно решившись, Женевьева одним духом выпалила:

– На этой стадии единственный путь к спасению – перешагнуть черту, отделяющую нас от белых!

– Мерзкий грех – плавать под фальшивыми флагами и перекрашивать свою душу… Для цветного мерзкий грех – выдавать себя за белого.

– А выдавать себя за черного, когда ты белый? – насмешливо спросила Женевьева.

– О чем ты, дочка?

– О том, что я не чувствую и никогда не чувствовала себя черной!

– Как это – никогда не чувствовала себя черной?

– Поскольку я – цветная женщина, я обязана считать себя чернокожей и смириться с тем, что со мной обращаются не по-человечески… Но внешне я белая. И я не вижу ни одной причины жить и умереть как собака.

– Покидая свой народ, ты теряешь себя!

– Я, и только я, способна определить свое место в этом мире. Я требую, чтобы на этом основании меня и принимали. И не желаю, чтобы кто-то указывал мне, кто я или кем должна быть.