Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел - Страница 21

— Сосо.

— Слушаю.

— Я Вам один комплимент скажу.

— Скажите.

— Вы в Баку сегодня впервые в Вашей жизни сделали то, что обычно в государственной практике делает министр или товарищ министра. Вы свели стороны конфликта к компромиссу, опираясь не на формальные полномочия, а на личные отношения и на ваше понимание дела. Это не партийная работа. Это государственная работа. У Вас это получилось. Это для меня сегодня крупное событие.

Сосо долго молчал.

— Николай Иванович. Спасибо.

— Не за что.

— У меня к Вам тоже скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я в Баку понял, что Ваша линия с компромиссом работает. Я в моей партийной голове до сих пор думал, что компромисс есть слабость, что компромисс есть откладывание главного решения. Я в Баку увидел, что компромисс есть результат. Если у меня в феврале была забастовка с угрозой войсковой расправы и сорока жертвами, и если у меня в конце марта забастовка прекращена без жертв, с реальными улучшениями для рабочих, — это есть результат. Не идеальный. Не победительный. Но результат. Я бы своей партийной головой это раньше не увидел.

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам это слово запомню.

— Запоминайте.

Мы доехали до Каменноостровского. Артемий ждал у двери. Он Сосо обнял за плечи, без слов. У него к Сосо было такое же стариковское отношение, какое у него было ко всему моему кругу.

В апреле я получил ответ из Оптиной пустыни.

Письмо пришло от настоятеля Оптиной, отца Венедикта, через моего хабаровского отца Серафима. Текст был короткий:

«Многоуважаемый Николай Иванович. По Вашей просьбе обсудили в братии. У нас есть один старец, которому в Вашем поручении мы можем доверить. Имя его — иеромонах Феодор, в миру Феодор Иванович Розанов, шестьдесят семь лет, родом из Тверской губернии, в Оптиной живёт двадцать восемь лет. Известен как тихий старец, не любящий шума. Не любящий разговаривать с мирскими о государственных делах. Молится много, говорит мало. У него к молитвам особый дар, какой братия признала. Если Вы пожелаете, он приедет в Петербург в мае. Жить может в нашем подворье. От Александра-Невской лавры до Александровского парка двадцать минут езды. Я с ним сам поговорил. Он согласен. Условие у него одно: ему обещают, что в государственные дела его не втянут и что он будет молиться, как привык, не больше и не меньше. Если Вы это условие принимаете, я Вас прошу написать мне подтверждение, и я его в мае направлю. С молитвами о Вас. Венедикт, настоятель Оптиной».

Я письмо прочёл два раза.

Это было ровно то, что я искал.

Я ответил отцу Венедикту коротко:

«Многоуважаемый отец Венедикт. Условие принимаю. Прошу направить иеромонаха Феодора в мае. Я о его пребывании в Петербурге позабочусь лично. Ему в государственные дела ввязываться не будет позволено никем. С глубокой благодарностью. Гродеков».

Запечатал. Отдал Северцову.

В мае иеромонах Феодор приехал.

Я его встречал на Николаевском вокзале лично. Он сошёл с поезда в простой чёрной рясе, с небольшим узелком в руках, в монашеской камилавке. Старичок невысокого роста, с белой бородой, с тихими голубыми глазами, с очень мягким выражением лица. У него не было ни ораторской осанки, ни проповеднической интонации. Он был тот, что в простонародье называют «свой старичок».

Я к нему подошёл. Поклонился.

— Отец Феодор.

— Раб Божий Николай.

— Я Вам благодарен, что приехали.

— Не за что. Я Вашего отца Серафима знаю по переписке двадцать лет. Если он Вас просил, значит, дело хорошее.

Я кивнул.

— Я Вас провожу до лаврского подворья. Я Вам всё расскажу по дороге.

— Я Вас слушаю.

Мы сели в коляску. Артемий держал поводья. Поехали через мост на Невский.

В коляске я отцу Феодору рассказал положение. Без имён, без подробностей. У меня в Петербурге есть одна семья, в которой больной ребёнок, и в которой мать ищет духовного утешения. К этой матери уже прибился человек, какой Вам, отец Феодор, понравится не больше, чем мне. Я Вас прошу: когда я Вас представлю этой матери, Вы у неё будете присутствовать раз в неделю, на час-полтора, по её просьбе. Вы будете молиться по православным правилам. Вы будете отвечать на её вопросы, какие Вам зададут, своим простым языком. Вы не будете влезать в дела этой семьи. Вы не будете давать политических советов. Вы не будете обещать никакого чуда. Если у этой матери Вам сложится с ней общение, и если она Вас примет, я буду благодарен. Если не сложится, я Вас в Оптину отправлю обратно с теми же поклонами, и Вы за это ничем не понесёте укора.

Отец Феодор долго слушал. Не перебивал. Когда я закончил, он сказал:

— Раб Божий Николай. Я к этой матери приду по Вашему слову. Я ей буду молиться, как умею. Я в её делах разбираться не буду. Если Бог положит, она у меня успокоится. Если не положит, я в этом не виноват.

— Спасибо.

— Не за что.

Через две недели я через государыню-мать устроил встречу. Государыня-мать предложила Александре «привезти в Александровский дворец одного хорошего старца из Оптиной». Александра, по словам государыни-матери, поначалу отнеслась с прохладой: у неё уже был мужик из Тобольска, какой ей «помогал». Но государыня-мать настояла, по-датски тихо, но настойчиво. Александра согласилась.

Отец Феодор поехал в Царское Село в начале июня. Со мной он ехать отказался: «Раб Божий Николай, мне с Вами туда ехать не годится. Я туда сам». Я согласился. Он туда ездил с простым извозчиком, без всякой свиты, в простой рясе.

Что у него с Александрой сложилось, я узнавал постепенно, через государыню-мать.

В июне он у Александры был два раза, по часу каждый. Молился над Алексеем. Говорил с Александрой коротко.

В июле — три раза. Алексей в эти недели чувствовал себя лучше, чем в обычный июль. Может, погода была хорошая. Может, Александра спокойнее. Может, что-то ещё.

В августе — четыре раза. Александра к отцу Феодору проникалась.

К сентябрю мужик из Тобольска у Александры стал бывать реже. Он не исчез, но отступил на второй план. Отец Феодор у неё оказался первой фигурой.

В октябре государыня-мать мне в записке писала:

«Николай Иванович. Я Вам сообщаю с радостью. Александра вчера мне сказала, что „этот добрый старец из Оптиной приносит ей больше покоя, чем кто бы то ни было“. Я её спросила про того другого. Она сказала, что „он, может быть, и хорош, но у меня сейчас не та нужда в нём, какая была“. Я Вам это передаю с благодарностью. Мать».

Я записку прочёл. Долго сидел.

Это сделалось. Без шума. Без интриги. Через одного тихого старца из Оптиной, который пришёл к матери больного ребёнка и просто молился над ним. Александра у нас сейчас не пойдёт по той тропе, по которой она пошла в моей советской памяти. У неё не будет того влияния на государственные дела, какое у неё было через Распутина. У неё будет духовное утешение, не больше.

Это был один из тех тихих результатов, какие в учебниках не пишут, но которые меняют судьбу страны больше, чем любые громкие.

Я записал в тетради:

«Октябрь девятого. Александра у Феодора. Распутин-2 отступил. Государыня-мать пишет „с благодарностью“. Это сделалось через двух людей: отца Венедикта в Оптиной и государыню-мать в Аничковом. Я в этом был только нитка между ними».

Закрыл тетрадь.

В декабре я подвёл итог девятому году.

«Девятый год. Государыня-мать вошла в круг. Аничков открыт. Великокняжеское дело прикрыто матерью. Сосо в Баку без выстрела свёл компромисс. Сосо у государя второй раз принят. Иеромонах Феодор у Александры. Распутин-2 отступил. Кондратенко в Думе работает. Витте в Государственном совете рядом. Ленин в Петербурге работает. Газета двадцать тысяч подписчиков. У меня в плане ещё три года до двенадцатого. Я к нему иду».

Закрыл тетрадь.

За окном был декабрьский Петербург. Шёл снег. Артемий внизу разогревал ужин. У меня в груди не давило. У меня в голове был покой.

Татьяна Ивановна мне в эту ночь приснилась. Она была на кухне, в халате, как обычно. Спросила: