Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел - Страница 18

Закрыл тетрадь.

За окном был октябрьский Петербург. Снег ещё не выпал, но воздух уже зимний. С Невы шёл холодный ветер. На Каменноостровском проспекте горели фонари. У соседнего дома лаяла собака. Артемий внизу прокричал на кухарку, что чай остывает.

Я подумал, что у меня здесь, в этом доме, в этом городе, в этой работе, сложилась вторая часть моей второй жизни. Хабаровская кончилась. Петербургская идёт. У меня здесь круг шире, работа тоньше, ответственность крупнее. У меня здесь Сосо вошёл, и это означает, что у меня в круге появилась смена. Если со мной что-нибудь случится в ближайшие два-три года, Сосо у меня будет младшим, который мою линию подхватит.

Это и было то, к чему я в эту жизнь пришёл.

Я отвернулся от окна. Сел в кресло. Артемий принёс самовар.

— Артемий.

— Ваше высокопревосходительство.

— Ты сегодня тоже устал?

— Я-то простой. Не устаю.

— Простой и крепкий.

— Так точно.

Мы выпили чая. Артемий ушёл к себе. Я остался в кресле.

Подумал, что завтра — четверг, у меня день обедов с Кондратенко. У меня в среду были думские прения по бюджету, я их пропустил, на них ходил Кондратенко. Завтра он мне принесёт сводку. Послезавтра — суббота, у меня обед с Лениным и Сосо у меня здесь. Потом воскресенье, у меня выходной. В понедельник Государственный совет. Во вторник у меня встреча с Извольским по итогам Боснийского кризиса. В среду у меня заседание у государя по бюджету восьмого года.

Это была не неделя приключений. Это была неделя работы.

Это и есть, что хорошее.

Я лёг спать в одиннадцать. Заснул быстро.

Татьяна Ивановна в эту ночь не приходила. Она в эти дни обыкновенно не приходила, она приходила только в крупные моменты, и в эти осенние недели крупных моментов не было. Был только тихий рабочий ход.

Так заканчивался у меня восьмой год.

Глава 6

Девятый год начался у меня с приглашения в Аничков дворец.

Записка пришла шестнадцатого января, через граф Граббе, на серой бумаге, с собственноручной надписью. Я её прочёл в утреннем кабинете, отложил чай.

«Дорогой Николай Иванович. Я Вас прошу зайти ко мне в Аничков, когда у Вас будет удобно, на этой неделе. Я Вас не вызываю по службе. Я Вас приглашаю как старая женщина, которой хочется с Вами поговорить о её сыне и о её семье. Я бы хотела, чтобы Вы пришли один, без свиты и без записи. Если Вам удобно, я буду ждать Вас в среду к четырём пополудни. Мария Фёдоровна».

Я записку прочёл два раза.

Это была первая записка от государыни-матери за все мои годы в Петербурге. Я с ней до этого виделся два раза, оба раза формально: один раз на парадной церемонии в шестом году, при назначении меня в Государственный совет, второй раз на крестинах дочери одного из великих князей в восьмом году. Оба раза я ей был представлен, и оба раза она мне сказала пять-шесть слов вежливости, не больше. Я знал, что она ко мне относится с уважением — это мне передавал Витте, который с ней лично разговаривал по разным делам, — но прямого общения у нас с ней не было.

И вот теперь — её записка. Без свиты. Без записи. О сыне.

Я понял две вещи сразу. Первая: государыня-мать решила со мной поговорить о тех, о ком я с государем сам ещё не говорил напрямую. Второе: она это делает у себя дома, в Аничковом, потому что она не хочет, чтобы об этом разговоре узнал двор. Аничков дворец был её собственным двором, со своей прислугой, с её доверенными фрейлинами, с её собственным распорядком. Государь туда заходил к матери редко, по своим понятиям почтительно, но и осторожно. Государыня (жена) туда не заходила вообще, у неё с матерью мужа отношения были обыкновенно холодные.

Если государыня-мать звала меня в Аничков, она звала меня в свой собственный круг.

Я ответил коротко: «Ваше Величество. Я к Вам в среду к четырём буду. Гродеков».

В среду я поехал.

Аничков дворец стоит на углу Невского проспекта и Фонтанки, в обычном своём виде малого императорского дворца. Я в нём раньше не бывал, кроме приёмов. На этот раз меня впустили через боковой подъезд, у которого ждал гофмаршал государыни-матери, князь Шервашидзе. Он мне поклонился, провёл по коридору, мимо парадных гостиных, во внутренние покои.

В малой гостиной государыни-матери у окна стоял круглый чайный стол, накрытый на двоих. Тарелки фарфоровые, серебряные ложки, простой ржаной хлеб с маслом, тонкий лимон, мёд. Это была та датская простота, какую государыня-мать сохранила за пятьдесят лет в России, не подражая русской пышности.

Государыня-мать вошла через минуту после меня.

Я её в моей советской памяти знал по фотографиям и портретам: маленькая, с тонким лицом, с большими тёмными глазами, обыкновенно в чёрном или тёмно-синем. Сейчас, в её шестьдесят один год, она была такой же. Маленького роста, на полголовы ниже меня. Платье тёмно-серое с белой отделкой. Седые волосы убраны под чёрный кружевной чепец. Глаза тёмные, очень внимательные, без той светской пелены, какая у петербургских дам в её положении.

Она ко мне подошла. Подала руку. Я её принял, поклонился, поцеловал. Она кивнула.

— Николай Иванович. Я Вам благодарна, что пришли.

— Ваше Величество. Я Вам тоже благодарен.

— Сядем.

Мы сели по разные стороны стола. Прислуга налила нам чая, удалилась. В гостиной остались только мы вдвоём.

Государыня-мать долго на меня смотрела. У неё лицо было спокойное, но в нём было то напряжение, какое у пожилых матерей появляется, когда они собираются говорить о своих взрослых детях.

Потом она сказала тихо:

— Николай Иванович. У меня к Вам один разговор. Я с Вами буду говорить как мать, не как государыня. Вы меня поправите, если я в чём перейду.

— Ваше Величество. Я Вас слушаю.

— Я Вам скажу прямо, как у меня в Дании говорят. У меня сын. Ему сорок лет. Я его люблю, и я о нём беспокоюсь. У него на плечах ноша, какую он не выбирал и какую он, по моему наблюдению, не очень любит. Я ему помочь не могу, я мать, а не государыня. Я Вам по моим знакомым в столице скажу: за прошедшие три года у моего сына сложился один человек, к которому он привязался по-человечески. Это Вы.

Я посмотрел на неё.

— Ваше Величество.

— Я не льщу. Я наблюдаю. Я с Витте говорю, я с Куропаткиным говорю, я с Кондратенко в Думе говорю. Они мне в один голос: государь Гродекова слушает по-другому. Я долго думала. Я к этому Вашему положению при моём сыне отношусь хорошо. Я Вам сегодня говорю как мать одного человека другому: не уходите от него. Я Вам это слово говорю.

Я долго молчал.

— Ваше Величество. Я Вашему сыну не уйду. Я ему слово дал в шестом году, на полгода-год. С тех пор уже четвёртый год. Я ему остаюсь, пока живу.

— Спасибо.

Мы помолчали. Государыня-мать отпила чая.

— Николай Иванович. Я Вас не за этим только звала. У меня к Вам один разговор посерьёзнее.

— Слушаю.

— У меня в семье есть люди, к которым у меня лежит беспокойство. Я о них Вам говорить буду не как государыня, потому что у меня прав на это нет, я в нашей семье уже двадцать лет на покое. Но я о них Вам скажу как мать, которая видит, что эти люди моему сыну не друзья. Я бы хотела, чтобы Вы мою точку зрения у себя в Вашей памяти держали.

Я кивнул.

— Слушаю, Ваше Величество.

Она помолчала.

— Кирилл Владимирович. Борис Владимирович. Андрей Владимирович. Это три моих племянника со стороны покойного мужа моего деверя Владимира Александровича. У моего покойного деверя были широкие связи, и его сыновья эти связи унаследовали. Я этих троих знаю с их детства. Я к ним лично не имею особенной симпатии, но я их не отталкивала. Сейчас они уже взрослые: Кириллу тридцать три, Борису тридцать один, Андрею двадцать девять. Я в прошлом году узнала через одну мою фрейлину, которая в свою очередь узнала через свою сестру, замужем за товарищем министра, что эти трое во главе с Кириллом замешаны в делах, какие у нас в семье не обсуждаются.