Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия - Барнс Джулиан Патрик - Страница 8

Однажды, когда она чистила плиту, он угрюмо объявил:

– Поймите: меня отстранили от полетов.

Джин подняла глаза, но даже не успела ответить, как он продолжил:

– И прозвали Восход – Восход Проссер.

– Понятно.

Такой ответ вроде бы ни к чему не обязывал. Она вновь принялась наносить коричневую чистящую пасту на стенки духовки. Проссер с топотом удалился к себе в каморку.

Примерно с месяц в доме царила напряженная обстановка. Ни дать ни взять «Странная война», думала Джин; хотелось только верить, что боев за ней не последует. Их и не последовало. Папа все чаще излагал свои взгляды на фронтовые операции лишь наедине с мамой и не упускал случая намекнуть Джин, что не всякий, кто живет с тобой под одной крышей, заслуживает дружелюбного обращения. Достаточно простой вежливости.

Как-то раз Томми Проссер спустился в четыре часа пополудни. Джин заваривала чай.

– Желаете перекусить? – спросила она, так и не усвоив правил организации постоя.

– Как насчет бутерброда «Отбой воздушной тревоги»?

– А что это?

– Бутерброд «Отбой воздушной тревоги» – неужели никогда не слышали? Вы, не знающая ни в чем нужды? – Она помотала головой. – Заваривайте чай, а я быстренько сварганю.

Через краткий промежуток времени, хлопая дверьми, что-то насвистывая и неизменно стоя к ней спиной, Проссер соорудил на тарелке два бутерброда. Хлеб выглядел так, будто его резали не вполне твердой рукой. Джин невольно призналась себе, что едала бутерброды и повкуснее; она решила высказаться справедливо, но поощрительно:

– Почему в моем листья одуванчика?

– Потому, что это бутерброд «Отбой воздушной тревоги», – ухмыльнулся Проссер и резко отвел взгляд. – Рыбная паста, маргарин и листья одуванчика. Разумеется, качество местных одуванчиков оставляет желать лучшего. Не нравится – можете отослать их назад повару.

– Это… вкуснота. Я уверена, что со временем привыкну.

– А я уверен, что снова буду летать, – подхватил он, словно цитируя вторую часть шутки.

– Да, я уверена, что так оно и будет.

– Я и сам уверен, что так оно и будет, – повторил он с неожиданным сарказмом, как будто вместо этого охотно залепил бы ей пощечину.

Господи. Джин чувствовала, что сморозила какую-то постыдную глупость. Она вперилась взглядом в свою тарелку. Наступила тишина.

– А вам известно, – начала она, – что Линдберг, когда летел через Атлантический океан, взял в дорогу пять бутербродов?

Проссер хмыкнул.

– Но съел только полтора.

Проссер еще раз хмыкнул. И без видимого интереса спросил:

– А остальные куда делись?

– Именно это мне всегда хотелось выяснить. Возможно, они хранятся где-нибудь в бутербродном музее.

Наступила тишина. Джин чувствовала, что ее рассказ не произвел никакого впечатления. У нее он был одним из лучших, а она не сумела им козырнуть. Другого такого шанса ей не представится. Надо было придержать его до лучших времен, когда постоялец будет в другом расположении духа. Как же она оплошала. Молчание затягивалось.

– Вы, наверное, знаете, где находится самолет Линдберга, – в конце концов сказала она бодрым тоном собеседницы, которая брала уроки светского общения. – Ну, то есть его-то самолет наверняка хранится в каком-нибудь музее.

– Это не самолет, – заметил Проссер. – Какой может быть самолет? Это аэроплан. Аэро-план. Ясно?

– Да, – ответила она.

Лучше бы он дал ей пощечину. Аэроплан, аэроплан, аэроплан.

Через некоторое время Проссер коротко кашлянул, будто меняя гнев на милость или на какую-нибудь другую эмоциональную установку.

– Расскажу вам о самом прекрасном зрелище, какое мне только доводилось наблюдать, – натянуто и почти ворчливо выговорил он.

Джин так и сидела, склонив голову, в слабой надежде на какую-нибудь снисходительную похвалу. Вторую половину своего бутерброда она не осилила.

– Я выполнял ночной боевой вылет. В июне, когда было тепло… Летел с отодвинутым фонарем, во тьме и тишине. В полной тишине.

Джин подняла голову.

– Это… – Проссер осекся. – Вряд ли вы знаете, что такое ночное зрение, правда?

На сей раз в его тоне сквозила доброжелательность. Ничего страшного, если она этого не знает; но совсем другое дело – именовать аэроплан самолетом.

– Для этого морковка помогает, – сказала она и услышала, как он усмехнулся.

– Да, помогает. Нас так и прозвали: морковники. Но это не имеет отношения к делу. Тут речь идет о технике. Это цвет свечения приборов. Видите ли, свечение должно быть красным. В обычных условиях оно зеленое и белое, но зеленый и белый свет убивает ночное зрение. Не дает ничего разглядеть. Нет, свечение должно быть красным: красный – единственно нужный цвет. Понимаете, там, наверху, все черное и красное. Тьма – черная, аэроплан – черный, а в кабине все светится красным, отчего даже руки и лицо становятся красными, и ты высматриваешь красный выхлоп. К тому же ты один как перст. И это хорошо. Выполняешь одиночный полет – летишь во Францию. Как раз в то время, когда вражеские бомбардировщики возвращаются с заданий, отбомбившись над нашей территорией. Ты кружишь над каким-нибудь их аэродромом, а то и болтаешься между двумя, если они близко расположены. Выжидаешь, пока загорятся посадочные огни; а иногда, возможно, ориентируешься по навигационным огням. Обычно это «хейнкель» или «дорнье». Но, бывало, и случайный «фокке-вульф» подворачивался. И твоя задача такова. – Проссер коротко фыркнул. – Перед посадкой они всегда делали круг. Вот таким манером: снижение, подлет, вход в зону аэродрома, выполнение левого круга, всегда левого, опять подлет и посадка. – Правой рукой Проссер очерчивал траекторию немецкого бомбардировщика. – Что тут можно сделать, если хватит наглости: подлететь примерно в то же время и затем, когда он уходит на левый круг, выполнить правый. – Второй рукой Проссер прочертил траекторию «харрикейна». – Затем, когда он выходит из своего круга с опущенными закрылками, на скорости чуть выше критической и прикидывает, как выполнить последний этап поворота и безопасно посадить свой сундук, ты, как черт из табакерки, аккурат выходишь из своего круга.

Округленные руки Проссера остановились одна против другой.

– Бах. Легкая цель. Поезд ушел. А эти сукины дети думали, что благополучно добрались до дома. Отстрел дичи, вот как это у нас называлось. Браконьерство.

Джин была до некоторой степени польщена, что он ей рассказывает о своих летных подвигах, но виду не подавала. Умолчала и о своем отношении к отстрелу дичи. И не важно, что в «хейнкеле» сидели бесчестные негодяи, возвращавшиеся после бомбардировки Лондона, Ковентри или других городов. Охоту она не одобряла с тех пор, как впервые увидела офорты тети Эвелин, изображающие охотников на норку. Правильно сделали родители, что перевесили их в каморку Проссера. А цеплялся ли за жизнь «хейнкель»?

– Как только ты его сбил – проваливай. Замешкаешься – останется от тебя мокрое место. В любом случае на все про все было минут двадцать.

Вроде бы рассказ Проссера подходил к концу; потом он вдруг припомнил основное, что намеревался ей поведать.

– Ну так вот. Однажды ночью мне не везло. По нулям. Ну, делать нечего. Перелетел через Ла-Манш на большей, чем обычно, высоте, тысяч примерно восемнадцать[2]. Не иначе как уже светало. Видимо, ночи еще шли на убыль. Ну так вот. Лечу, смотрю вдоль Ла-Манша, а солнце только-только встает. И такое было утро – из тех, что… ну, это трудно описать, если своими глазами не видел.

– Я летала на «де хэвилленде», когда лечилась от коклюша, – объявила она с немалой гордостью. – Давно еще. Когда мне было лет восемь-девять.

Проссер не обиделся, что его перебили.

– Такое ясное, что не описать словами. В утреннем воздухе ни облачка, ни ветерка – и встает это гигантское оранжевое солнце. Я глаз отвести не мог; через пару минут оно появилось целиком и уселось этаким кровавым апельсинищем, довольное собой, в коктейль из морских волн. Я настолько обалдел, что, сядь мне на хвост сто девятый, я бы даже не заметил. Лечу себе медленно, глядя на солнце. Потом все же прищурился, осмотрелся как положено. Кругом ни души – только мы с солнцем. Ни облачка, весь Ла-Манш как на ладони. Потом вижу – пароход: крошечное пятнышко, а над ним черный дым тучей поднимается; ну, проверил я топливо и пошел на снижение – глянуть, что там творится. Присмотрелся – сухогруз. – От этих воспоминаний Проссер сощурился. – Водоизмещением, навскидку, тысяч десять тонн. Короче, ничего страшного там не случилось. Повернул я на базу. Снизился до высоты этак восьми или девяти тысяч. А дальше… нипочем не догадаетесь. Понимаете, снижался я так быстро, что увидел все сызнова: как это огромное кровавое солнце выползает из-за горизонта. Я глазам своим не поверил. Опять все сначала. Как будто для меня заново кино крутили. Я бы и в третий раз глянул и прибыл домой на честном слове, да только грохнулся в этот коктейль. Не рассчитывал так скоро к ребятам-подводникам наведаться.