Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия - Барнс Джулиан Патрик - Страница 6

На горизонтальной картинке были изображены в лесной чаще двое мужчин в старинных костюмах и шляпах. Тот, что с бородой, держал за шкирку хорька, тогда как безбородый опирался на ружье. У его ног высилась целая груда хорьков. Только это были не хорьки, потому что заголовок эстампа гласил: «Ловля норок в капканы»; а ниже шел текст, который Джин читала и перечитывала не раз.

Фраза «до последнего цепляется за жизнь» была не единственной, которая ускользала от ее понимания. Кто такая гривастая шотландская куропатка? А ондатра? Дикая утка – это понятно, да и пара тявкающих соек-пересмешниц прошлой осенью жила в березняке у четырнадцатой лунки-доглег, а курицу – если папа оказывал какую-нибудь услугу клиенту – у них в семье подавали к воскресному обеду. Чтобы ее ощипать и выпотрошить для передачи маме, к ним с утра пораньше приходила миссис Бакстер, которая потом забегала еще раз, после пяти, за одной из ножек, завернутой в вощеную бумагу. Разрезая курицу, папа Джин любил прохаживаться насчет ножек миссис Бакстер, отчего его дочка хихикала, а жена поджимала губы.

– Миссис Бакстер забирает и голову тоже? – однажды спросила Джин.

– Нет, милая. Почему ты спрашиваешь?

– А куда ты ее деваешь?

– Выбрасываю в мусорное ведро.

– Может, лучше ее приберечь, а потом продать охотникам за норками?

– Охотников этих попробуй замани к нам в дом, девочка моя, – весело отвечал папа. – Попробуй замани!

На вертикальном эстампе – в комнате Джин – была изображена прислоненная к дереву лестница с надписями на ступеньках. Самая нижняя ступенька гласила: ТРУДОЛЮБИЕ, вторая снизу – УМЕРЕННОСТЬ, а точнее – УМЕРЕННОС, поскольку две последние буквы загораживала коленка взбирающегося наверх человека. Затем следовали БЛАГОРАЗУМИЕ, БЕРЕЖЛИВОСТЬ, ДОСТОИНСТВО, ЭКОНОМИЯ, ПУНКТУАЛЬНОСТЬ, ХРАБРОСТЬ и – на верхней ступеньке – УСЕРДИЕ. На переднем плане тянулась очередь: люди жаждали влезть на дерево к свисающим с листьев рождественским шарикам, на которых тоже читались слова, но уже другие: «Счастье», «Честь», «Милость Божия» и «Человеколюбие». На заднем плане находились люди, не желавшие лезть на дерево: они играли в азартные игры, мошенничали, делали ставки, бастовали и заходили в какое-то большое здание под названием «Биржа».

Джин улавливала общий смысл этой картинки, хотя иногда по рассеянности путала это дерево с Древом познания, о котором узнала из Библии. Ясное дело: залезать на Древо познания никуда не годилось; а на это дерево, ясное дело, залезать было похвально, хотя она, если честно, не понимала значения кое-каких слов на ступеньках, а тем более двух слов, что читались на опорных шестах лестницы: с одной стороны – НРАВСТВЕННОСТЬ, с другой – ПОРЯДОЧНОСТЬ. Но кое-какие слова она вроде бы уяснила. Порядочность требовала хранить рядом два эстампа тети Эвелин, а передвигать свой мяч в более выгодное положение, когда никто не видит, – это уже безнравственность; Пунктуальность означала «не опаздывать в школу»; Экономия – то, к чему папа стремится у себя в магазине, а мама – в домашнем хозяйстве; Храбрость – ну… Храбрость – это полет на аэроплане. Со временем она, конечно же, надеялась понять и все остальные слова.

Когда Джин было семнадцать, началась война, и это событие принесло ей облегчение. У нее гора с плеч свалилась: ей больше не приходилось чувствовать себя виноватой. В течение нескольких предшествующих лет ее отец решительно взваливал на свои плечи бремя различных политических кризисов; такова была по большому счету его обязанность как Главы Семейства. Он зачитывал им новости из «Дейли экспресс», делая паузу после каждого абзаца, и растолковывал передаваемые по радио сводки. У Джин часто возникало ощущение, будто папа владеет небольшим семейным бизнесом, поставленным под угрозу бандой чужеземцев с заморскими именами: те пользуются незаконными методами ведения дел и устанавливают грабительские цены. Зато мама всякий раз знала, как реагировать; знала, какие звуки – причем различные – надо издавать при упоминании таких имен, как Бенеш, Даладье и Литвинов, и когда лучше всего в замешательстве всплеснуть руками, чтобы потом еще раз выслушать папины объяснения с самого начала. Джин тоже пыталась вникнуть, но это, похоже, была долгая история, которая началась очень давно, еще до ее рождения, и в которой ей не суждено разобраться. На первых порах она помалкивала при упоминании этих злонамеренных иностранных дельцов, которые грузовиками вывозили из страны похищенное диетическое печенье и браконьерски добытых фазанов; но даже молчание оказывалась небезопасным: оно предполагало отсутствие должной озабоченности, так что время от времени Джин задавала вопросы. Но как тут угадаешь, о чем нужно спросить? Ей казалось, что по-настоящему правильный вопрос может задать лишь тот, кто заранее знает ответ, но тогда какой в этом смысл? Как-то раз, очнувшись от навеянной скукой дремоты, она спросила папу о женщине, занявшей пост премьер-министра Австрии: звали ее Анн Шлюсс. Тут Джин дала маху.

Война, несомненно, была делом мужским. Вели ее мужчины, и каждый мужчина ее же объяснял, вытряхивая пепел из трубки с видом директора школы. А чем во время Первой мировой занимались женщины? Раздавали белые перья, забивали камнями такс, уезжали во Францию служить сестрами милосердия. Существовала ли вероятность, что на сей раз все будет по-иному? Вероятно, нет.

Но при всем том у Джин зрело смутное чувство, будто она, неспособная понять европейский кризис, в некотором роде ответственна за его продолжение. Она чувствовала себя виноватой в Мюнхенском сговоре. Она чувствовала себя виноватой в аннексии Судет. Она чувствовала себя виноватой в заключении пакта о ненападении между нацистами и Советами. Правда, она никак не могла запомнить, можно доверять французам или нет. Кто важнее: Польша или Чехословакия? А что там с Палестиной? Палестина же в пустыне: почему туда стремятся иудеи? Что ж, это хотя бы подтверждало слова дядюшка Лесли: гольф им не по нутру. Ни один гольфист по доброй воле не отправился бы в пустыню, чтобы там поселиться. Кому охота все время играть словно из бункера? Не иначе как на тамошних полях для гольфа фервеи – песчаные, а бункеры – травянистые.

Так вот: с началом войны Джин испытала облегчение. Во всем был повинен Гитлер, а она вообще осталась ни при чем. Но по крайней мере это означало, что рядом нечто происходит. Война засчитывалась как очередная История: так Джин ее и рассматривала на первых порах. Мужчин призывали в армию, мама вступила в Женскую добровольческую службу, а Джин в конце концов получила разрешение состричь желто-каштановую косу, которая невесть сколько лет болталась у нее на спине. Папа горевал о такой утрате, но его убедили, что Джин при мытье головы будет экономить мыло и воду, чем значительно поспособствует мобилизации сил для обороны страны. Расчувствовавшись, отец попросил отдать ему срезанную косу и хранил ее на полке у себя в сарайчике для садового инвентаря, покуда ее не выбросила его жена.

В семействе Сарджентов тайно обсуждался вопрос: не следует ли Джин устроиться на какую-нибудь работу; но в конечном счете было решено возложить на нее домашнее хозяйство, коль скоро мама вступила в Женскую добровольческую службу.

– Хорошая практика, девочка, – подмигнув, сказал папа.