Развод в 40. Я больше не твоя (СИ) - Овчинникова Валери - Страница 59

Глава 27. Цена квартиры

— Ты знал? — повторяю я.

Олег стоит у стола, пальцы вцепились в спинку стула. Лицо белое, глаза темные, губы сжаты. Он молчит уже не от растерянности. Я вижу. Это другое молчание. Там есть знание. Пусть кусок, пусть не вся схема, пусть под соусом «потом разберемся». Но он знал.

В комнате становится так тихо, что слышно, как гудит лампа над столом.

— Олег, — говорит Петр Аркадьевич. — Ответ важен. Вы знали о варианте компенсации Марине Викторовне жилым помещением?

Он медленно садится обратно.

Не смотрит на меня.

— Вероника предлагала.

Сердце у меня не падает. Оно уже давно внизу, сидит на полу и ждет, когда все закончат ходить по нему сапогами.

— Когда? — спрашиваю.

— Месяца два назад.

— До развода?

— До того, как ты узнала.

Вот и всё.

До того, как я узнала про измену. До проверки. До блокнота. До поддельной подписи. До всего. Пока я еще жила с ним в одной квартире, пила утром кофе на кухне и думала, почему муж стал чужим, он уже обсуждал, что можно дать мне квартиру в обмен на отказ от пекарни.

Нашу квартиру.

Дом.

То место, где выросла Алиса, где я выбирала шторы, где на балконе зимой хранила ягоды, потому что морозилка была забита тестом, где мы ругались из-за полок, где я ждала его с работы, где я в сорок пять решила сменить замки, чтобы больше не пускать в свою жизнь человека с чужими ключами.

— Ты собирался купить мой выход из бизнеса квартирой, где я жила двадцать лет? — спрашиваю.

Голос тихий. Очень.

Олег поднимает голову.

— Я не думал об этом так.

— Конечно. Ты вообще мало думал, если мысль касалась меня.

— Марина…

— Отвечай.

Он трет лицо, потом смотрит прямо. Видимо, дошел до той точки, где врать уже лень, стыдно и бесполезно.

— Я думал, что если ты останешься с квартирой, тебе будет спокойнее. Ты не полезешь в новую сеть. У тебя будет жилье, часть денег, первая пекарня могла бы остаться как… — Он запинается.

— Как что?

— Как старый актив. С долгами. С проблемами. Потом ты бы сама захотела выйти.

Я киваю.

Медленно.

— Значит, Вероника предлагала довести пекарню до проблем, а мне дать квартиру, чтобы я ушла тихо.

— Это звучало иначе.

— В твоей голове многое звучало иначе.

Он сжимает челюсть.

— Я не хотел оставить тебя на улице.

Я смотрю на него.

И вдруг внутри поднимается не крик. Смех. Тяжелый, злой, усталый. Я даже не смеюсь вслух. Просто чувствую, как это дергается где-то в груди.

— Какой щедрый муж, — говорю. — Сначала вынести бизнес, потом не оставить жену на улице.

Андрей делает движение рядом, но останавливается. Он держит себя. Хорошо. Сейчас это мой разговор.

— Я подписываю завтра всё, — говорит Олег. — Квартира тебе. Пекарня тебе. Я не буду спорить.

— Уже споришь.

— Нет.

— Олег, ты снова говоришь так, будто отдаешь мне подарки. Квартира — семейное имущество. Пекарня — моя работа. Ты не даришь. Ты перестаешь удерживать.

Петр Аркадьевич делает пометку.

— Это можно включить в соглашение, — говорит он деловито. — Раздел: квартира передается Марине Викторовне, первая пекарня переходит под ее единоличный контроль. Олег Сергеевич получает долю компенсации за вычетом обязательств по возврату выведенных средств и с учетом рисков по «СоколФуд». Нужно будет считать.

Олег устало кивает.

— Считайте.

— И отдельная фиксация: Марина Викторовна не отказывается от претензий по поддельной подписи, товарному знаку, действиям Вероники, Артема и иных лиц.

— Да.

Я смотрю на него.

— Почему сейчас?

Он понимает вопрос.

Почему не продолжает выкручиваться. Почему готов подписывать. Почему вдруг отдает то, за что еще несколько дней назад готов был воевать.

Олег долго молчит.

Потом говорит:

— Потому что я увидел папку «Алиса».

Лицо у него меняется. За эти дни я видела его злым, униженным, растерянным, обиженным. Сейчас он выглядит сломанным.

— Когда я увидел пост от ее имени… доверенность… паспорт… — Он сглатывает. — Я понял, что сам подвел ее к этому. Не Вероника пришла к нашей дочери с улицы. Я дал документы. Фото. Доступ. Доверие. Я хотел доказать тебе, что я прав, а в итоге дал чужим людям возможность говорить голосом Алисы.

Он закрывает глаза.

— Я не знаю, как она мне это простит.

— Может, никак.

Он кивает.

— Да.

И вот в этом «да» уже нет прежнего Олега, который торговался с реальностью. Есть отец, который впервые не требует немедленного прощения.

Это не стирает вину. Но делает его похожим на человека.

Усталого, позднего, но человека.

— Завтра подписываем, — говорю.

— Завтра.

Петр Аркадьевич закрывает папку.

— На сегодня хватит. Олег Сергеевич, помощник снимет копии с вашего пояснения. Завтра в десять нотариус, потом регистрационные действия. Марина Викторовна, вам нужно поспать.

Я смотрю на него.

— У вас с Андреем общий кружок?

— Что?

— Все говорят мне спать с видом людей, которые сами не спят уже третью ночь.

Юрист впервые за вечер слабо улыбается.

— Разница в том, что ваша пекарня открывается утром. Моя канцелярия выдержит.

— Рома поставит тесто.

— Тогда тем более.

Мы выходим из офиса уже под утро.

Небо светлеет. Город снова начинает шуметь, будто ему нет дела до того, что за ночь у меня из семейного имущества вытащили еще один нож. Машины, дворники, ранние прохожие, кофейня напротив, которая только открывает двери. Мир не останавливается под чужой развод. Обидно, но удобно. Если мир не останавливается, значит, и ты можешь идти.

Олег задерживается у ступеней.

— Марина.

Андрей рядом, но отходит на несколько шагов. Дает нам пространство. Не уходит далеко. Охрана где-то у машины. Петр Аркадьевич за спиной разговаривает с помощником.

— Я напишу Алисе завтра после подписания, — говорит Олег. — Коротко. Без оправданий.

— Хорошо.

— Ты… — Он смотрит на меня долго. — Ты сегодня правильно сказала. Я перестаю удерживать.

Я молчу.

— Я думал, что если отпущу бизнес, квартиру, тебя, то от меня ничего не останется. А сейчас понимаю: если буду держать дальше, остатки тоже потеряю.

— Олег…

— Я не прошу вернуться.

Это неожиданно.

Он даже улыбается чуть. Горько.

— Вижу твое лицо. Не прошу. Просто говорю. Завтра я подпишу. И попробую стать отцом, которому Алиса когда-нибудь сможет ответить без боли.

Вот это хороший план. Поздний, но хороший.

— Попробуй, — говорю.

Он кивает и уходит.

Я смотрю ему вслед. Впервые без острого желания закрыть дверь перед носом. Просто смотрю, как уходит человек, с которым я прожила двадцать два года. В нем осталось много моего прошлого. Но будущего уже нет.

Андрей подходит.

— Домой?

— В пекарню.

Он открывает рот.

Я поднимаю палец.

— Не начинай. Я не работать. Заберу блокнот и скажу Роме, чтобы не убивал дрожжи своей ответственностью.

— Звучит как работа.

— Звучит как материнский контроль за тестом.

— Ты мать даже дрожжам?

— У хорошего пекаря всё живое под присмотром.

Он смотрит на меня с такой нежностью, что я отворачиваюсь к дороге. Нет, сегодня я не выдержу еще и нежность. Злость, документы, подписи — пожалуйста. Нежность сейчас слишком сильная.

В пекарне пахнет утренним тестом.

Рома уже на месте. Конечно. Глаза красные, на фартуке мука, волосы торчат. Увидев меня, он виновато выпрямляется.

— Марина Викторовна, я всё по технологии.

— Я верю.

— Правда?

— Не порти момент.

Лена спит на стуле у окна, положив голову на руки. Маша снимает витрину, которая еще пустая, потому что ей «нужен кадр перед боем». Нина Павловна, к счастью, еще не приехала. Или спряталась. С нее станется.

Я прохожу в кабинет, беру коричневый блокнот и останавливаюсь.