Развод в 40. Я больше не твоя (СИ) - Овчинникова Валери - Страница 21

Блокнот у Вероники.

Петр Аркадьевич тоже слышит паузу.

— Блокнот вернем. Или заставим их пожалеть, что взяли.

— Второй вариант мне нравится больше.

— Первый полезнее.

Юристы скучные люди. Даже когда хотят крови, называют это полезностью.

К полудню первая партия булочек заканчивается. Рома ставит вторую, ругается на тесто, которое не успевает отдыхать по графику. Я смеюсь впервые нормально за эти дни. Не громко, не долго, но без горечи.

Андрей подходит к стойке, когда я наливаю себе воду.

— Ты сегодня другая.

— Уставшая?

— Живая.

Слово попадает слишком точно.

Ставлю стакан.

— Не надо.

— Что именно?

— Говорить так, будто я сейчас не у кассы, а где-то… — Замолкаю, потому что продолжение получится опасным.

— Где?

Он спрашивает тихо. Зал шумит, клиенты разговаривают, кофемашина работает, но между нами на секунду возникает отдельное пространство. Узкое. Горячее. Совсем не про булочки.

— Не здесь, — говорю.

Уголок его губ дергается.

— Запомнил.

Вот гад. Вернул мою вчерашнюю фразу. И сделал это так, что у меня по коже проходит жар, а в голове сразу вспыхивает совершенно нерабочая картинка: его руки, пустая пекарня, стол в кабинете, мука на моей коже. Все. Стоп. Мне сорок пять, у меня очередь за булочками, дочь едет с неизвестной Ксенией, муж ворует бизнес. Фантазии можно поставить на полку рядом с кондитерскими формами. Верхнюю. Чтобы не достать.

— Марина Викторовна, — зовет Лена. — Тут журналистка из городского канала хочет комментарий.

— Нет.

— Сказать нет?

— Сказать: мы пекари, не реалити-шоу. Если хотят — пусть приходят за булочкой.

Лена улыбается.

— Поняла.

Андрей смотрит на меня с одобрением.

— Что? — спрашиваю.

— Ничего.

— Опять плохой ответ.

— Хороший ход.

— Мамин.

— Да.

И почему это «да» звучит интимнее, чем должно? Он говорит о бизнесе, о видео, о булочках. А я слышу что-то еще. Как будто он признает не только мой ход, но и меня саму. Женщину, мать, владелицу пекарни, злую бывшую жену, уставшее тело в темно-синем платье. В сорок пять меньше хочется быть идеальной. Больше хочется, чтобы тебя увидели целиком и не испугались.

В три дня звонит Алиса.

— Мам, мы выехали. Будем в семь сорок.

— Кто мы?

— Я и Ксюша.

— Ксения Романова?

— Да.

— Она кто?

— Бывшая помощница Вероники. Работала с ней до вашего второго филиала. Мам, она не просто что-то слышала. У нее есть документы.

Я закрываю глаза.

— Какие документы?

— Она объяснит сама.

— Алиса.

— Мам, пожалуйста. Я обещала ей не говорить по телефону.

— Почему?

Пауза.

— Потому что она боится. Вероника уже угрожала ей после увольнения.

Все внутри собирается.

— Ты везешь ко мне человека, которому угрожала Вероника?

— Да.

— Алиса.

— Мам, ты сама сказала, что я взрослая.

— Взрослая — не значит, что надо тащить в поезд женщину с риском для себя.

— Она не хотела ехать одна. А мне не хотелось, чтобы она передумала. Я рядом, все нормально.

Я сжимаю телефон.

Вот она, моя дочь. Упрямая. Моя. Прекрасная и невыносимая. В девятнадцать лет уже ведет свидетельницу к матери, потому что «ей не хотелось, чтобы та передумала». Горжусь и хочу запереть дома. Одновременно.

— Скидывай мне геолокацию. И никому не говори, куда едете.

— Папе не скажу.

— Вообще никому.

— Хорошо.

— Алиса.

— Да?

— Я люблю тебя. И я сейчас очень злюсь.

— Знаю. Я тоже тебя люблю. Злись после встречи.

Отключается.

Я поворачиваюсь к Андрею.

— Алиса едет с бывшей помощницей Вероники. У той есть документы, и она боится.

Он сразу становится серьезным.

— На вокзал за ними поедем вместе.

— Я поеду.

— Вместе, Марина.

Я открываю рот, чтобы возразить. Закрываю. Потому что дочь. Потому что незнакомая женщина. Потому что Вероника уже выносила флешку, Олег приезжал к двери ночью, а я не могу рисковать Алисой из-за принципа «я сама».

— Вместе, — говорю.

Он кивает.

Не празднует победу. Не произносит «разумно». Просто принимает решение.

В шесть тридцать мы закрываем пекарню раньше. На двери вешаю объявление: «Булочки победили. Сегодня всё продано. Завтра с 7:00». Лена фотографирует и выкладывает в сторис. Комментарии снова летят. Кто-то пишет, что завтра придет раньше. Рома groзится поставить больше теста. Маша уносит штатив как боевой трофей.

Андрей везет меня на вокзал.

В машине молчим. Не потому что нечего сказать. Потому что слишком много. За окном вечер, машины, мокрый асфальт. В салоне тепло. Его рука на руле. Моя сумка на коленях, в ней папка, телефон, зарядка, распечатки, помада, которую я не успела обновить, и вся моя новая жизнь, сложенная без порядка.

— Ты держишься, — говорит Андрей.

— Это не комплимент.

— Я знаю.

— Тогда зачем сказал?

— Чтобы ты знала, что я вижу цену.

Поворачиваю голову.

Он смотрит на дорогу.

— Какую цену?

— Когда женщина держится весь день, вечером у нее болит всё. Спина, лицо, горло, руки. И еще надо сделать вид, что она не устала, потому что дочь приедет и будет смотреть.

Я отворачиваюсь к окну.

Очень не вовремя.

Очень.

Потому что после таких слов хочется не спорить, а положить голову ему на плечо. А это уже нельзя. Или можно, но не сейчас. Я сама не понимаю свои запреты. Они стоят во мне, как старые шкафы: мешают пройти, но выбросить сразу жалко.

— Ты слишком много знаешь про женщин, которые держатся.

— Я двадцать пять лет смотрел на одну.

Сердце делает глупое движение.

— Андрей.

— Молчу.

Он молчит.

А фраза остается.

На вокзале шумно. Люди с сумками, чемоданы, объявления, запах кофе из автомата и булочек из киоска, которые после нашей пекарни выглядят уныло, но голодный пассажир съест и не такое. Поезд приходит вовремя. Я стою у восьмого вагона и чувствую, как внутри снова поднимается материнская тревога. Алиса выходит первой.

Взрослая. В длинном пальто, с рюкзаком, волосы собраны, лицо усталое. Моя девочка. Я обнимаю ее крепче, чем планировала. Она сначала напрягается, потом обнимает в ответ.

— Мам, я нормально.

— Я не спрашивала.

— Ты душишь.

— Терпи.

Она смеется мне в плечо. Коротко. И я на секунду снова вижу ее маленькой, с румяными щеками и липкими пальцами после булочки. Потом отпускаю, потому что рядом появляется вторая женщина.

Ксения Романова.

Невысокая, худощавая, с темными волосами до плеч, в сером пальто, с большой сумкой на ремне. Лицо бледное, глаза внимательные и нервные. Не выглядит авантюристкой. Выглядит человеком, который три раза передумал ехать, но все равно вышел из вагона.

Она смотрит на меня, потом на Андрея.

— Марина Викторовна?

— Да. Спасибо, что приехали.

— Я не хотела.

Честно.

Мне даже нравится.

— Понимаю.

Ксения крепче сжимает ремень сумки.

— Алиса сказала, что вы можете остановить Веронику. Я не знаю. Но у меня есть то, что вам нужно.

— Поедем в пекарню, — говорит Андрей.

Ксения смотрит на него.

— А это кто?

Алиса открывает рот.

Я успеваю раньше:

— Андрей Лавров. Мой однокурсник и деловой союзник.

Алиса тихо фыркает.

Я бросаю на нее взгляд.

— Что?

— Ничего. Деловой союзник так деловой союзник.

Дети. Даже взрослые. Особенно взрослые.

В машине Ксения сидит сзади рядом с Алисой. Я впереди. Андрей ведет молча. Я чувствую, как Ксения всё время проверяет телефон. Один раз, второй, третий.

— Вам кто-то пишет? — спрашиваю.

Она вздрагивает.

— Нет. Я боюсь, что напишет.

— Вероника?

Ксения кивает.

— Она узнала, что я общалась с Алисой. Не знаю как.

Алиса резко поворачивается к ней.

— Ты не говорила.