Развод в 40. Я больше не твоя (СИ) - Овчинникова Валери - Страница 18

Лена шмыгает носом.

— Хорошо.

— Не плакать на рабочем месте, — говорю. — У нас глазурь потечет из солидарности.

— Я не плачу.

— Врешь плохо, но спасибо.

Маша уже набирает текст. Андрей молчит. Смотрит на меня. И в его взгляде снова то самое — не жалость, не умиление, не мужская победа «сейчас я рядом и все решу». Уважение. Очень взрослое, очень тяжелое. От него держать спину легче и труднее одновременно.

— Добавь фото, — говорит он.

— Какое?

— Тебя в пекарне. Сейчас. Не архив. Живой кадр.

— Я выгляжу так, что кадр можно использовать в рекламе юридической помощи.

— Вот поэтому он и нужен.

— Лавров, я не хочу, чтобы клиентам было меня жалко.

— Им и не будет. Они увидят хозяйку на месте.

Хозяйку на месте.

Мне нравится.

— Лена, сфотографируй.

— Где?

Я оглядываю зал, витрину, столы, кухню за стеклом. Потом беру поднос с булочками с корицей — теми самыми, которые Олег и Вероника уже записали в свою «новую историю». Становлюсь у витрины. Не улыбаюсь широко. Не делаю вид, что день прекрасен. Просто держу поднос. В темно-синем платье, с помадой, с усталостью на лице, с булочками в руках и своей пекарней за спиной.

Лена делает несколько кадров.

— Вот этот, — говорит Андрей, подойдя к ней.

— Почему этот?

Он показывает мне экран.

На фото я не выгляжу счастливой. И не должна. Я выгляжу так, как чувствую себя сейчас: уставшей, злой, собранной. Женщиной, которую пытались убрать, но она стоит у витрины с собственными булочками и не собирается отходить.

— Ставь, — говорю.

Пост выходит через семь минут.

Сначала тишина.

Потом комментарии начинают появляться один за другим.

«Марина Викторовна, мы с вами!»

«Без вас это не пекарня».

«Завтра приду за булочками».

«Кто вообще решил, что вы ушли?»

«Нина Павловна, вы там на месте? Доложите обстановку».

И тут же ответ Нины Павловны:

«На месте. Марина стоит. Булочки есть. Мужиков лишних не вижу, кроме одного видного у окна».

Я закрываю глаза.

— Нина Павловна!

Она поднимает ладонь от своего столика.

— Я не указала фамилию.

Андрей поворачивается к окну. Плечи у него слегка двигаются. Смеется. Молча, гад. Видный у окна. Отлично. Сейчас еще весь район начнет обсуждать не только Олега с Вероникой, но и Лаврова. Хотя поздно. Уже начнут.

— Удалить комментарий? — шепчет Маша.

— Не трогать. Нина Павловна обидится и напишет еще хуже.

Через двадцать минут пост уже разошелся по местным чатам. Лена показывает телефон: районная группа, чат дома, какой-то канал про городские места. Кто-то выкладывает фото нашей витрины, кто-то пишет, что завтра идет «поддержать Марину булочкой». Поддержать булочкой — звучит глупо, но мне неожиданно хочется сесть на пол за стойкой и выдохнуть. Потому что люди видят. Не все, не полностью, но видят. Я не одна стою против красивой презентации с чужими руками.

Олег звонит через сорок минут.

Я включаю запись.

— Ты совсем без мозгов? — начинает он.

Вот и поговорили.

— Олег, я на работе. Если у тебя юридический вопрос — через Петра Аркадьевича.

— Ты выставила меня в интернете.

— Я написала, что не покидаю пекарню. Тебя там не упоминала. Но если ты себя узнал, это твой внутренний труд.

— Удали пост.

— Нет.

— Марина.

— Нет.

— Ты понимаешь, что делаешь хуже?

— Себе или тебе?

Пауза.

Хорошая пауза. Ответ там один, но произнести его он не может.

— Ты сгоришь в этом бизнесе одна, — говорит он. — У тебя нет ресурсов.

Я смотрю на витрину, на Лену, которая пробивает кофе, на Рому с новым подносом багетов, на Нину Павловну у окна, на Андрея у дальнего столика. Ресурсы у меня, может, и не такие, как у Олега в его голове, но они есть. Люди, документы, рецепты, руки, злость. Неплохой старт.

— Посмотрим, — говорю.

— И Лавров тебе не поможет.

— Ты сегодня слишком часто о нем говоришь. Ревность в твоем положении выглядит неэкономно.

Он резко замолкает.

— Ты решила сразу лечь под него?

Вот это уже не просто грязь.

Это привычная мужская попытка: если женщину нельзя удержать, ее надо испачкать. Чтобы она сама отшатнулась от себя. Чтобы стало стыдно. Чтобы начала оправдываться: нет, что ты, я не такая, я только про бизнес, я только развод, я только документы. Работало. Когда-то. Давно.

Сейчас нет.

Я медленно встаю из-за стойки и отхожу к окну, чтобы клиенты не слышали.

— Олег, — говорю тихо. — Запомни. С кем я когда-нибудь лягу, тебя больше не касается. А вот деньги, документы и блокнот — касается. Верни.

Отключаюсь.

Рука не дрожит.

Зато в зале очень тихо. Слишком тихо. Оборачиваюсь. Лена делает вид, что наливает кофе. Маша украшает пирожные с напряжением хирурга. Рома в дверях кухни держит противень. Нина Павловна смотрит в чашку, как человек, который всё слышал, но из уважения сейчас не добивает.

Андрей стоит у столика.

Его лицо спокойно.

Глаза — нет.

Вот сейчас я понимаю, что Олег зря произнес последнюю фразу. Не потому, что Андрей бросится защищать мою честь. Не бросится. Он не мальчик. Но что-то в нем стало жестче. Темнее. Мужская злость без громкого выхода — вещь опасная. Особенно когда этот мужчина умеет ждать двадцать пять лет.

— Все работаем, — говорю.

Голос звучит ровно.

И все правда начинают работать.

К пяти вечера у нас заканчиваются булочки с корицей.

Полностью.

Рома в шоке. Лена тоже. Маша снимает сторис с пустым подносом и подписью: «Марина Викторовна на месте, булочки ушли в народ». Комментарии продолжают сыпаться. Кто-то пишет, что придет завтра, кто-то просит оставить багет, кто-то спрашивает, будет ли мастер-класс по тем самым булочкам. Я смотрю на экран и вдруг принимаю решение.

— Завтра сделаем открытую кухню, — говорю.

Рома замирает.

— Что?

— Утром. Булочки с корицей. Снимем процесс. Не весь рецепт, технологию не раскрываем, но покажем, что они наши. Руки наши, тесто наше, глазурь наша. Без новой истории.

Лена улыбается.

— Назовем «старая добрая».

— Нет, — говорю. — Назовем «Мамин ход».

Маша поднимает голову.

— Почему мамин?

Потому что Алиса когда-то называла эти булочки моими победными. Потому что я мать. Потому что мне сорок пять, и я больше не хочу притворяться, что возраст, дочь и двадцать два года брака нужно прятать, чтобы быть привлекательной и сильной. Пусть знают: да, мать. Да, взрослая. Да, с морщинами, пекарней и юристом. И да, я все еще могу устроить такой ход, что молодая Вероника подавится своей презентацией.

— Потому что мой, — отвечаю.

— Сильно, — говорит Лена.

Андрей молчит, но смотрит так, что становится жарко под кожей. Не как от смущения. И не как от глупой девичьей реакции. Это другая жара. Взрослая. Низкая. От понимания, что тебя видят не обломком брака, а женщиной в силе. Уставшей, злой, с пустым сейфом, но в силе.

К семи закрываемся.

Лена уходит последней из сотрудников. Перед уходом задерживается у двери.

— Марина Викторовна, вы правда завтра в шесть?

— В пять тридцать. Тесто надо поставить раньше.

— Я приду.

— У тебя смена с семи.

— Я приду в шесть.

— Лена.

— Не спорьте. У нас война за булочки.

И уходит.

Рома тоже обещает прийти раньше. Маша пишет в рабочий чат: «Я тоже. И принесу штатив».

Я стою в пустом зале и впервые за сутки чувствую не только угрозу, но и опору. Странная опора: сотрудники, пенсионерка с эклером, дочь на поезде, бывший однокурсник у окна и районные комментарии. Но в жизни вообще редко выдают поддержку в красивой упаковке. Чаще она приходит с фартуком, пирожком, сарказмом и штативом.

Андрей закрывает ноутбук.

— Я отвезу тебя домой.

— Не надо.

Он поднимает взгляд.

— Хорошо. Вызовешь такси?

— Да.

— Я подожду, пока сядешь.