Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 89

Наконец я перестала стрелять и уставилась на четыре скрюченных тела. Ни малейшего облегчения это не принесло. Я опустилась на колени в лужу их крови, еще теплой, погрузила в нее руки, провела ими по лицу, бессильно вцепилась ногтями в собственную кожу, подняла голову к потолку – и в голос закричала.

Я никогда особо не верила в Бога, но сейчас мне хотелось воззвать к нему, проклясть его, ткнуть в то, что он допустил. Старость в восемнадцать лет – это пострашнее смерти, это… то, чего не должно происходить. Как Бог может позволять проделывать такое с людьми!

Но в этих криках не было бы смысла, потому что я знала: это допустил не Бог, это допустила я. Еще тогда, в фургоне, я с легкостью могла сломать замок и ошейники, позволить Долорес убежать, освободить ее, спасти! У меня были причины не делать этого… У всех всегда есть причины, у этих, которые смотрят на меня теперь стеклянными глазами, тоже были какие‑нибудь причины! И у похитителей, и у торговцев… и у меня. У всех были причины, чтобы украсть у школьницы Долорес ее жизнь!

Я хотела закричать, разрыдаться, разодрать себе горло – хоть как‑то выпустить из себя этот кошмар. Но могла только трястись всем телом, глядя в желтоватый, в ржавых разводов, потолок санузла.

Чьи‑то руки схватили меня за плечи, рывком подняли вверх.

– Гайка, возьми себя в руки! – заорал Илья мне в лицо. – Я проверил: виту, которую из них извлекли, еще не вывезли и не переработали! Контейнеры здесь. Можно исправить если не все, то хоть что‑то!

Я медленно потрясла головой. Накатил лютый стыд за эту безобразную истерику.

– К‑какую еще виту? – спросила я заторможенно, словно насмерть пьяная. – Что за контейнеры? Как это исправить? Что вообще, Моргот подери, здесь произошло?

– Здесь из этих женщин откачивали жизненную силу, то есть виту, – Илья говорил отрывисто и четко. – Ее потом можно переработать и вкачать клиентам. Если предельно упрощать – отнять молодость у одних и отдать другим. Там не чистая конверсия, конечно, вита слабеет при переработке… не суть важно.

– Мы можем… вернуть им то, что у них отобрали?

– Частично, по крайней мере. Или хотя бы попытаться! Вся извлеченная вита здесь, и оборудование цело. Хорошо, что ты не стреляла в лаборатории.

– Нам надо запустить оборудование?

– Да. Только не здесь. Перекачка виты – не минутное дело, а сюда в любой момент могут нагрянуть заказчики, и вряд ли с ними удастся разделаться так легко. Примерно в сотне километров есть женский монастырь, наш, русский. Мне случалось помогать сестрам, они не откажут в убежище тем, кто так сильно нуждается. Нам надо погрузить в фургон контейнеры, оборудование и женщин.

Три часа спустя я нажала кнопку, открывающую дверь гаража. Илюха знал, что нам нужно забрать с собой. Об охранниках тоже позаботился он, этим мне заниматься не пришлось. Я сняла со всех женщин ошейники. Видимо, седатив еще действовал, потому что они не противились и не задавали вопросов, когда мы разместили их в фургоне. "Бизон' мы закрепили на заднем багажнике, а я осталась на "Рыси'.

Когда фургон отъехал, я заранее рассчитанным эфирным усилием подорвала главный генератор. Дождалась, пока пламя перекинется на бочки с горючим, и рванула прочь. Взрыв громыхнул за моей спиной, из двери гаража повалил черный дым. В пламени должны были исчезнуть тела, остатки оборудования, записи – и все следы нашего визита.

Илюха вел фургон осторожно, не гнал – для наших хрупких пассажирок тряска могла закончиться скверно. Над пустыней занимался рассвет. Встречный ветер наконец‑то прочистил мне голову, я понемногу начала соображать.

Отчаянно хотелось молиться, чтобы мы доехали благополучно, чтобы монахини приняли нас, чтобы оборудование сработало и мы смогли хотя бы частично исправить то чудовищное зло, которое произошло в этом бункере.

Однако молиться я не умела никогда, даже, собственно, не знала, кому. Я больше привыкла действовать, а когда в действиях наступал перерыв – анализировать ситуацию.

Эта технология перекачки виты… странно, но я никогда прежде про нее не слышала. Нет, я, конечно, не была великим знатоком теории магии. Училась, как все, по Пепеляевым‑Гориновичам, потом проштудировала с грехом пополам "Введение в теормаг' для первых курсов. Однако специальность я выбирала около полугода, и программам всех отечественных и крупнейших заграничных учебных заведений для магов мы с мастером Олави уделили немало времени. Я же тогда была пустоцветом, а слабому магу не так‑то просто овладеть по‑настоящему подходящим ему ремеслом! Поэтому все программы всех университетов, имевших хоть какое‑то отношение к магии, я проштудировала очень внимательно.

Так вот, ни в одной из них не было ни полслова про эту перекачку виты. Само по себе оно не удивительно – явно запретная и секретная технология.

Но… как так вышло, что гладиатор Илюха Ерохин настолько хорошо в ней разбирается?

Этот славный парень с прошлым, о котором он не хочет говорить – кто он на самом деле?

Я видела здесь много женщин, которые доверяли кому‑то и потом жалели об этом. Не стану ли я одной из них?

Глава 16

Все делают то, что должны были сделать

– Ты можешь пойти поспать, – в пятый, кажется, раз повторила мать Игнатия. – Оборудование работает стабильно. Состояние пациенток улучшается. Все под контролем.

– Да‑да, – ответила я и не тронулась с места. Заснуть на табуретке прямо в палате было сейчас проще, чем тащиться через весь монастырь в комнатку, которую мне определили – здесь они назывались кельями. Я заглянула туда один раз и теперь не была уверена, что вспомню дорогу. Мы провели здесь уже двое суток, и после разгрузки фургона я почти не выходила из лазарета.

Первый день был сплошной нервотрепкой. Наспех вывезенное оборудование никак не желало собираться, мы с Илюхой уже почти поверили, что второпях забыли забрать из бункера несколько критически важных деталей – но в итоге часть из них удалось найти в забытой в фургоне коробке, а часть я смастерила на месте из подручных материалов. Потом оказалось, что напряжения в монастырской сети не хватает, и пришлось срочно чинить не работавший лет десять запасной генератор: выкачать из бака отстой, продуть карбюратор, обновить свечи и масло.

Наконец техническая часть была готова, и началось самое ответственное – мы подключили к приборам одну из пациенток, чтобы вернуть изъятую у нее жизненную силу. Тут уже процессом рулил Илюха, мне осталось только стоять в сторонке, стараясь не путаться у него под ногами, и нервно кусать костяшки пальцев. По счастью, он знал, что делать – я гнала от себя мысли о том, откуда это знание у него взялось, в тот момент имел значение только результат. Мы запустили установку и подключили к приборам женщину, которую монастырский врач мать Игнатия сочла самой слабой – ей помощь требовалась незамедлительно. В первые десять часов никаких видимых изменений не произошло – я успела сгрызть ногти до мяса. Но потом мать Игнатия сообщила, что состояние пациентки постепенно улучшается: восстанавливается тонус кожи, возвращается эластичность сосудов, а суставные хрящи начинают регенерировать. К утру у женщины исчезла старческая пигментация на руках, а синяя сетка вздутых вен стала сокращаться и светлеть. Мы отвезли ее в палату отдыхать, и теперь под аппаратурой лежала уже другая пациентка. Действие седативных препаратов, которыми женщин обкалывали в бункере, закончилось, и с двумя первыми пришедшими в себя чуть не случился нервный срыв – они до сих пор не осознавали, что с ними произошло. По счастью, у монахинь нашлись свои успокоительные, и теперь наши подопечные в основном спали.

Вечером монахини прогнали Илюху отдыхать, а я продолжала болтаться в лазарете, хотя была уже практически бесполезна. Но чудо казалось таким хрупким, что я боялась спугнуть его, отвернувшись.

Мать Игнатия сменила опустевший флакон в капельнице, проверила скорость подачи и поправила иглу. Ей было хорошо за шестьдесят, но Атласские горы могли бы поучиться твердости у этой женщины. У меня до сих пор не нашлось сил и времени как следует удивиться, насколько спокойно и естественно монахини нас приняли – словно к воротам обители каждый день прибывают фургоны с освобожденными рабами в тяжелом состоянии. Впрочем, возможно, для русского монастыря в сердце Африки это обычное дело.