Развод. Я тебя бросаю - Рей Полина - Страница 1

Annotation

- Жанна, - сказал муж, глядя на меня сверху вниз.

Я сидела у трюмо в халате, расчесывала волосы. Рука замерла.

- Я ухожу. Мы расстаемся, - добавил Глеб.

Я медленно положила расческу и повернулась к нему.

- Что?

- Я бросаю тебя, - сказал он ровно, будто обсуждал условия новой сделки. - Но пока без развода. Так нужно для дела.

Тридцать лет брака, двое детей, и фраза мужа во время годовщины: «Я тебя бросаю».

Он просит прикрыть его - пока не разводиться, чтобы не пострадала деловая репутация.

А я с ним разведусь и мысленно скажу: «Спасибо, что бросил, милый!»

Полина Рей

Конец ознакомительного фрагмента.

Полина Рей

Развод. Я тебя бросаю

- Жанна, - сказал муж, глядя на меня сверху вниз.

Я сидела у трюмо в халате, расчесывала волосы. Рука замерла.

- Я ухожу. Мы расстаемся, - добавил Глеб.

Я медленно положила расческу и повернулась к нему.

- Что?

- Я бросаю тебя, - сказал он ровно, будто обсуждал условия новой сделки. - Но пока без развода. Так нужно для дела.

Тридцать лет брака, двое детей, и фраза мужа во время годовщины: «Я тебя бросаю».

Он просит прикрыть его - пока не разводиться, чтобы не пострадала деловая репутация.

А я с ним разведусь и мысленно скажу: «Спасибо, что бросил, милый!»

Я смотрела на свое отражение в трюмо и думала о том, что тридцать лет - это целая жизнь. Зеркало показывало мне женщину с аккуратной укладкой, которую я делала в салоне два часа назад, с бежевым платьем-футляром и ниткой жемчуга на шее. Его мне подарила мама к нашей с Глебом первой годовщине. Тогда он еще дарил подарки. Тогда он еще помнил.

В квартире было слишком тихо. Тридцать лет назад здесь гремела музыка, плакали дети, пахло пирогами и вечным праздником, который мы пытались устроить из своего быта. Теперь сын и дочь покинули семейное гнездо - Кирилл уехал в Лондон, Аня осталась в Питере, но снимала жильё. А я жила здесь, в этом большом, вычищенном до стерильности пространстве, где каждый звук шагов отдавался эхом.

Я знала, что вечером Глеб едет на ужин. Праздновать какую-то мегасделку, о которой он говорил по телефону последнюю неделю, разбрасываясь терминами вроде «консолидация активов» и «стратегическое партнерство». Меня это никогда не касалось. Я была просто фоном, удобным дополнением к его безупречному костюму. И сегодня он решил, что фон должен присутствовать лично.

«Жанна, ты поедешь со мной, - сказал он утром, даже не обернувшись от кофеварки. Это был не вопрос, а самый настоящий приказ. - Партнеры консервативные, женатых людей воспринимают серьезнее».

Я тогда промолчала. Просто кивнула, хотя внутри что-то неприятно сжалось. Ждала хотя бы намека на то, что он помнит, какой сегодня день. Что тридцать лет назад я в смешном белом платье с чужого плеча, сказала ему «да». Что я рожала ему детей, ждала из командировок, лечила его простуду и выслушивала упреки в том, что плохо погладила рубашку.

Ничего.

В сумочке, рядом с помадой и ключами от машины, лежала бархатная коробочка. Там были запонки. Cartier. Дорогие, элегантные, с темно-синей эмалью. Я купила их месяц назад, надеясь, что, когда вручу их ему сегодня вечером, он хлопнет себя по лбу и скажет: «Господи, Жанна, я помню! Я просто проверял тебя!»

Глупо, да? В сорок восемь лет верить в такие сказки так же наивно, как в двадцать.

Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, уже урчал мотором его черный «Мерседес». Глеб всегда был пунктуален до безобразия.

Он вошел в спальню без стука - как всегда. Я услышала его шаги и на секунду замерла, молясь всем богам, чтобы он просто сказал: «Ты прекрасно выглядишь». Чтобы просто улыбнулся.

- Ты в этом собралась? - голос был резким, с металлическими нотками раздражения.

Я обернулась. Он стоял в дверях, одетый с иголочки, пахнущий дорогим парфюмом, в безупречно сидящем костюме. И смотрел на меня так, будто я надела на голову мусорное ведро.

- А что не так? - спросила тихо, чувствуя, как предательски краснеют щеки.

- Жанна, ну это же скучно» Беж, жемчуг... Мы идем в современный ресторан, к молодым ребятам. Ты выглядишь как... как классная руководительница на родительском собрании. Не могла что-то повеселее найти? Хотя бы декольте, что ли...

Он говорил и уже рылся в моем шкафу, не спрашивая разрешения. Я смотрела на его широкую спину и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Не с грохотом, а так, тихонько, с противным хрустом, как сухая ветка.

Тридцать лет. Он забыл про тридцать лет. Но заметил, что у меня неправильное декольте.

- Глеб, - начала я, делая шаг к нему.

Рука невольно потянулась к сумочке, к той самой коробочке. Я скажу ему всё сейчас.

Но он уже захлопнул дверцу шкафа, держа в руках темно-синее платье, которое я купила прошлым летом и ни разу не надевала.

- Вот это! И поживее, мы опаздываем. Водитель ждет.

Он вышел из комнаты, бросив платье на кровать. Даже не взглянув на меня и не спросив моего мнения.

Я осталась стоять посреди спальни, сжимая в руке бархатную коробочку. Отражение в трюмо с бежевым платьем и жемчугом вдруг показалось мне таким жалким, таким ненужным и старым.

Медленно расстегнула молнию. Ладно. Я надену синее и поеду на этот дурацкий ужин. Я буду улыбаться его партнерам. А потом...

Я не знала, что будет потом. Понимала только одно: коробочка с запонками так и останется лежать в сумочке. Сегодня я ее не достану. Потому что дарить их тому, кто даже не помнит, какой сегодня день, - это слишком унизительно даже для меня.

Я расстегивала жемчуг дрожащими пальцами и думала о том, что тишина в доме после отъезда детей - это еще не самое страшное. Самое страшное - это тишина между двумя людьми, которые спят в одной постели тридцать лет.

Глеб ждал меня внизу. Я слышала, как он заставил водителя нетерпеливо сигналить.

Вдох. Выдох.

Я надела синее платье, поправила волосы и взяла сумочку. Внутри, рядом с ключами и помадой, лежала моя маленькая, невысказанная боль. Мои запонки. Мое напоминание о том, что я все еще надеюсь.

А он, кажется, разучился надеяться. Или разлюбил. Или просто забыл. Что, в сущности, было одним и тем же.

Я спустилась по широкой лестнице, стараясь ступать бесшумно, будто боялась потревожить тишину этого дома. В холле горел только ночник - длинная стеклянная трубка, которую Глеб привёз откуда-то из Европы. Я задержалась на секунду у зеркала в тяжёлой дубовой раме, поправила выбившуюся прядь. Отражение смотрело на меня устало, но я заставила себя улыбнуться.

В приоткрытую дверь террасы тянуло вечерней сыростью. Машина стояла у крыльца, тёмная и блестящая. В приоткрытом окне салона виднелся локоть Глеба - он барабанил пальцами по подлокотнику, не оборачиваясь.

Я вышла на крыльцо. Водитель уже открывал мне дверь. Я скользнула на сиденье рядом с мужем.

Лабецкий даже не взглянул на меня, только бросил водителю:

- Поехали.

За окном поплыли огни, и юбилейный, тридцатый год нашей совместной жизни начался именно так. В молчании, которое было громче любого скандала.

***

Ресторан назывался «Maison», и он был именно таким, какие любил Глеб: модным, полутемным, с открытой кухней, где что-то шипело и вспыхивало, и с потолка свисали огромные лампы в виде стеклянных шаров. Нас встретила хостес, которая знала Глеба по имени, и проводила к длинному столу в центре зала.

Не успела я присесть, как Глеб уже исчез. Растворился в кругу мужчин в дорогих костюмах, которые хлопали его по плечу и говорили что-то про «сделку века». Кто-то протягивал ему бокал, кто-то уже закуривал сигару, несмотря на запрет. Мне даже не предложили ничего заказать.