Восхождение Морна. Том 7 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 29

Родион впервые за эту ночь остановился, поднял свободную ладонь, и перед ним выросла короткая плотная стена белого огня, в которую шипы вошли и из которой уже не вышли — те, что потолще, обуглились на лету, те, что потоньше, растаяли без следа.

И когда огненная стена рассеялась, Родион наконец разглядел противника как следует.

Костяных наростов снаружи у мага не было. Ни шипов, ни пластин, ни клинков из предплечий — только длинный чёрный плащ, капюшон, надвинутый низко, и под ним, если присмотреться, тонкая сеть пепельных узоров по скулам. Тех самых, по которым опытный воин отличал старшего костяного мага от всех прочих. У старших кость шла не снаружи, а внутри: вдоль позвоночника, по рёбрам, вокруг горла, защищая жизненно важное бронёй, которую с кожи не сбить никаким огнём.

Прибалт выбросил правую руку вперёд, ладонью вниз, и двор между ними вдруг ожил. Из щелей в брусчатке, одна за другой, полезли костяные иглы. Не единой волной, а по очереди, в шахматном порядке, с тем интервалом, что не давал перескочить ряд одним прыжком. Первая выросла в двух шагах от Родиона, вторая на шаг ближе и левее, третья правее и ещё ближе, и каждая следующая отсекала ему новый путь отхода.

Родион не отходил. Он ударил белым огнём с ладони, длинным узким жгутом, целясь старшему в горло. Жгут прошёл половину двора и впился в пустоту: прибалт качнулся в бок на ширину плеча, не сходя с места, и ответил встречным ударом — из-под его плаща вырвалась вертикальная костяная волна и пошла на Родиона по земле, как идёт вода по жёлобу.

Родион перепрыгнул волну, на лету рассёк её горящим клинком, и кость лопнула под лезвием, осыпавшись на брусчатку трескучими осколками. Приземление Родион использовал как замах: следующий жгут сорвался у него с ладони ещё до того, как сапоги встали на камень. Старший ждал и этого. Перед ним поднялась плотная серая плоскость, собранная разом из воздуха и брусчатки, и белый огонь Родиона ушёл в неё, словно в каменную стену, не оставив на серой поверхности ни трещины.

Бой Родиона со старшим тянулся уже минуту, и ни один из них пока не продавил другого даже на полшага. Каждый удар Родиона разбивался о костяные щиты прибалта, каждая волна старшего гасла под белым пламенем графа, и казалось, они могли бы так стоять друг напротив друга до самого рассвета, если бы в какой-то момент у Родиона под рёбрами слева не полыхнуло так, что он едва не пропустил встречный шип в плечо.

Полыхнуло там, где с рождения лежала родовая метка Морнов. Чужим огнём. Тем самым огнём, который граф знал в этом доме только как свой собственный, и теперь вдруг встретил вторым, отдельным, идущим из другого человека в другой комнате дома.

Родовой канал у кого-то из семьи открывался прямо сейчас. И открывался он впервые.

Артём…

Сомневаться не приходилось. Огненным даром в этом доме владел один Родион. Десятилетнему Феликсу до пробуждения оставалось ещё лет семь. Мария была водницей, к огню отношения не имела. Значит — Артём. И значит, прямо сейчас, в детской восточного крыла, у старшего сына впервые просыпался родовой дар Морнов.

Рядом в такую минуту должен был находиться свой. Взрослый огневик из того же рода, а лекари и охрана тут помочь бессильны. Только кровный родственник способен своим присутствием удержать дар под контролем, пока ребёнок привыкает к новой силе внутри. И во всём поместье таким родственником был один человек — сам Родион. Тот самый Родион, что в эту минуту стоял посреди двора против старшего прибалтийского мага, равного ему по силе.

Бросить такого противника у себя за спиной и уйти к сыну означало обречь всех, кто ещё держал двор. Старшему хватило бы двадцати минут, чтобы пройти по брусчатке, как коса по траве, и к рассвету от людей Морнов остался бы один пепел. А значит, прежде чем подняться к Артёму, графу предстояло уничтожить вражеского мага. И уничтожить быстро.

Решение Родион принял именно за этот десяток секунд, и сводилось оно к одному: пойти на риск.

Если бы граф дрался как полагается, огневик против костяного мага, бой затянулся бы минут на пятнадцать. Столько времени у Артёма не было. А значит, оставалось одно — применить приём, от которого в нормальном бою любой огневик держится подальше.

Родион знал такую связку. В юности его от неё отговаривали и дед, и старый наставник. Суть была в том, что левая рука мага одновременно ставила перед собой щит и выдавала через этот же щит встречный удар — то есть огненный канал работал в обе стороны разом, и на приём, и на выброс. Канал на такое попросту не рассчитан. У девяти огневиков из десяти он в этот момент рвался изнутри, и маг превращался в обугленный контур на камне прямо там, где стоял. Десятому везло больше: он выживал, но внутри у него оставалось то, что до конца жизни уже не заживало.

Но сейчас Родиону было плевать на любые риски.

Он сбросил правой рукой короткий обманный жгут низом, на уровне колена, и старший, как и рассчитывал граф, перекрыл его коротким наклонным щитом слева от себя. Ровно на этот наклон левой руки старшего Родион и рассчитывал.

И в ту же секунду Родион сделал левой ладонью две вещи разом. Во-первых, поставил перед собой плотный огненный щит, принявший встречный залп шипов от старшего. Во-вторых, сквозь этот же щит, наружу, выпустил узкий белый луч. Луч прошёл через огненную стену, пересёк двор и ударил в щит прибалта под тем самым углом, под которым старший его только что наклонил.

Серая плоскость продержалась долю секунды и лопнула. Луч вошёл старшему в висок и вышел с противоположной стороны. Прибалт упал на брусчатку раньше, чем понял, что с ним случилось, и чёрный плащ накрыл его сверху глухой кучей.

А с Родионом случилось то, на что он и рассчитывал.

Канал в левой руке графа не выдержал двойной работы. От ладони до ключицы по нему прошла горячая чёрная волна, что-то лопнуло внутри грудной клетки слева, и Родион согнулся вдвое. Из носа у него хлынула кровь, из левого уха тоже. Левая рука обвисла вдоль тела мёртвым грузом, пальцев на ней он уже не чувствовал. Под рубашкой слева, там, где кольчуга прилегала к рёбрам, расплывалось горячее пятно.

Родион стоял на одном колене, упираясь правой рукой в брусчатку. Левая висела вдоль тела мёртвым грузом, и подниматься с ней в помощь он не мог. Граф сплюнул на камень под собой густой чёрный сгусток крови и набрал воздуха в то, что ещё оставалось от левого лёгкого.

Рядом подлетел молодой гвардеец, один из тех, что минуту назад держали полукруг у крыльца. Парень подхватил графа под локоть и попытался подставить плечо.

— Ваше сиятельство, давайте я…

Родион медленно отвёл его руку. Без злости, но так, что гвардеец сделал шаг назад и больше не стал лезть со своей помощью.

Граф поднялся сам. Правой рукой оттолкнулся от колена, упёрся в собственное бедро, потом медленно выпрямился в поясе. Левая так и висела вдоль тела. В ушах гудело, двор плыл, но Родион уже стоял на ногах и, главное, стоял прочно.

— Добейте остальных, — прохрипел он гвардейцу. — И найдите Воронова. Он должен быть там, в конюшне. Если жив — вытащите.

Парень ударил кулаком в грудь и бросился выполнять приказ, а Родион, не глядя уже ни на двор, ни на горящую казарму, развернулся и побежал к восточному крылу.

Родион бежал по коридору тяжело, заваливаясь на правую сторону. Левая рука висела мёртвым грузом, и каждый шаг отдавался в груди горячим толчком. Метка под ключицей жгла по-другому, чем минуту назад, и граф на бегу понял почему: огонь Артёма перестал подниматься. Его начали гасить.

Работали с сыном уверенно и грамотно. Огонь Морнов, только-только впервые поднявшийся в мальчишке, оседал сейчас обратно к ядру под чужой рукой, и рука эта знала, что делает.

Родион совершенно не понимал, что происходит. У двери детской он сам, собственноручно, поставил двоих своих лучших бойцов, мимо которых в этот дом не прошла бы даже крыса. Однако кто-то всё-таки прошёл, да ещё и работал сейчас с родовым каналом Артёма так, будто изучал устройство огня Морнов всю свою жизнь.