Восхождение Морна. Том 7 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 17

Пахло утренней Сечью. Холодный воздух, гарь от чьего-то очага, сладковатая дрянь от аптечной лавки через дорогу, и под всем этим — тяжёлая душная вонь из навозного переулка, от которой в горле сразу становилось кисло. Всё знакомое, всё на своём месте, и каждый оттенок запаха был мне прекрасно знаком.

А потом сквозь этот привычный букет пробился ещё один запах.

Это был запах остывшего костра. Чистый, древесный, без примесей, такой, каким пахнет кострище на следующее утро, когда угли уже остыли. У этого запаха не было источника. Ни одна лавка вокруг его издавать не могла, ни один очаг в округе — тоже, а навозный переулок пах вообще принципиально по-другому. Запах просто висел в воздухе, ровный, плотный, без единого движения, будто где-то рядом горел невидимый костёр, и дым от него доходил до меня ровно в той концентрации, в какой хотел быть замеченным.

Я медленно поднял голову и напротив, у лотка с сушёной рыбой, стояла она.

Та же девушка, что и в горне. С огненными узорами по щеке и шее, только сейчас узоры не горели, а тускло светились, будто угли под тонким слоем пепла. На ней была мантия с высоким воротом. Тёмные глаза смотрели на меня через узкую улицу спокойно и без всякого удивления, будто эта встреча была у нас назначена давно и она просто пришла вовремя.

Её губы медленно шевельнулись, произнося одно короткое: «Морн».

Мимо прошёл водовоз с бочкой. Скрипнуло колесо, плеснула вода, тень от бочки на мгновение пересекла лоток, и когда тень ушла, на том месте, где только что стояла она, осталась обычная толстая баба в платке, лениво перекладывающая рыбу на лотке.

Никакого костра она не жгла. Костров вокруг вообще не было. А её лоток пах исключительно рыбой, и ничем больше.

«Себастьян.»

«Да, господин Морн.»

«Здесь почему-то сильно пахнет гарью… Ты тоже это чувствуешь?»

Кот остановился и несколько секунд стоял совершенно неподвижно, только уши у него шевелились, поворачиваясь то вперёд, то в сторону. Потом он поднял морду, повёл носом сначала влево, потом вправо, вверх, снова вправо, и короткими, резкими движениями обследовал воздух вокруг себя. Шерсть на его загривке приподнялась.

«Нет, господин Морн. Ничем подобным здесь не пахнет.»

Он в один прыжок вскочил на деревянный ящик у стены лавки, сел там так, чтобы его морда оказалась почти на уровне моего лица, и пристально на меня уставился.

«Подойдите ко мне ближе, пожалуйста. Я хочу кое-что проверить.»

Я шагнул к ящику. Себастьян вытянул шею, мягко ткнулся лбом мне в щёку и несколько секунд просидел так, не убирая морды, словно прислушивался не ушами, а чем-то иным. Когда он отстранился, золотые глаза сощурились.

«Господин Морн, у вас сильный жар. Вы горите, и горите серьёзно. Я не знаю, чуете ли вы сами что-нибудь ещё, кроме этой вашей гари, но лоб у вас такой, что на нём можно лепёшки печь. Сколько до лавки?»

«Минут десять.»

«Значит, семь, если поднажмёте. И очень вас прошу, господин Морн, поторопитесь. С вами что-то происходит и мне это совершенно не нравится.»

Я оттолкнулся от стены и пошёл.

Третью мысль про Академию я додумал уже на автомате, не отдавая себе отчёта, как именно её додумываю. А мыслью этой была идея ещё с первого курса обучать ребят работать в связках.

То есть делать ставку не на личную силу одного мага, как это делалось всегда и везде, а обучение двоих или троих работать вместе, как единый организм, с заранее распределёнными ролями. Один встречает удар и держит оборону, второй в это время готовит ответ, третий, если он есть, прикрывает фланг или отводит внимание противника на себя. Каждый из них по отдельности слабее врага. А вместе — сильнее, потому что-то, что не успевает один, делает за него другой, а то, на что у одного не хватает ядра, двое разом тянут с двух сторон.

Двое слабых магов, отрабатывавших связку хотя бы полгода, уверенно справились бы с одним магом средней руки. Я это точно знал, потому что тот же самый принцип работал в моей прошлой жизни на любой площадке, где людей учили драться. Один крепкий одиночка против двоих, которые знали друг друга и умели работать в паре, проигрывал почти всегда. Не потому, что был хуже как боец, а потому, что пока он встречал удар одного, второй уже был у него за спиной.

Этому в Академии не учили и, насколько я понимал, учить не собирались. Программа была выстроена под личный рост. Личный ранг, личная техника, личный результат на экзамене. Учились там и аристократы, и дети купцов, и ссыльные, и бастарды из обедневших родов — но на всех работал один и тот же подход: каждый сам по себе и каждый за себя.

Командной работе местные ребята начинали обучаться уже после Академии, когда выпускник, нацепив новенький значок мага, приходил в ватагу, и опытные ходоки принимались учить его настоящему делу. Учили на ходу, в Мёртвых землях, под крики старшего и под вой тварей. Кто быстро схватывал, тот через пару вылазок начинал приносить пользу. Кто не схватывал или не успевал схватить, тот навсегда оставался в Мёртвых землях.

И вся эта система казалась мне настолько дикой, что я даже не сразу находил слова, чтобы её описать. Империя тратила годы и деньги на то, чтобы вырастить мага, выдать ему значок и отправить в ватагу, где его с высокой вероятностью прикончат в первые несколько сезонов.

При том что стоило бы всего лишь обучить его работать в паре ещё в стенах Академии, и выживаемость выросла бы в разы. А вместо этого в каждую ватагу брали по одному молодому магу, который в лучшем случае успевал ударить раз, прежде чем его…

Мысль оборвалась сама собой, потому что шаги резко потяжелели, плечи налились так, будто к каждому привязали по ведру с водой, и додумывать что бы то ни было про Академию стало вдруг совершенно невозможно.

Последнее, что я отчётливо помнил, был поворот с главной улицы в переулок, где стояла лавка Надежды. Поворот я узнал по вывеске с жестяным жабником, которую сам же и купил месяц назад у какого-то пьяного жестянщика за четыре серебряных. Жабник на вывеске ухмылялся мне, как ухмылялся и всегда, только сейчас в его жестяной роже мне почему-то почудилось что-то понимающее, будто он уже знал, чем всё закончится, и молча ждал, когда я до этого конца доберусь.

Дальше было несколько шагов, которых я так и не вспомнил потом, как ни пытался. Я просто знал, что они были, потому что между поворотом и дверью лавки какое-то расстояние мне всё-таки пришлось пройти. Но в памяти этот отрезок остался белым пятном, и единственное, что я вынес из него, было ощущение, что улица подо мной слегка проседает при каждом шаге.

Потом была дверь.

Я навалился на неё плечом, колокольчик над притолокой жалобно звякнул, и в нос мне ударил знакомый запах трав. Надежда стояла за прилавком, в рубашке Марека, которая была на три размера велика ей, сползала с одного плеча и рукава которой были закатаны до локтей. В руках у неё был какой-то корешок и нож. Она повернула голову на звук колокольчика и посмотрела на меня.

Лицо её менялось медленно, и я успел поймать все стадии этого изменения. Сначала оно было деловое, рабочее, с готовым «а, Артём, проходи», застывшим в уголках глаз. Потом внимание в нём сменилось на собранное, настороженное, будто она только-только поняла, что со мной что-то не так. И только потом, на третьем шаге, на её лице появился настоящий испуг.

Нож в её руках беззвучно опустился на прилавок, корешок откатился куда-то в сторону, и Надежда двинулась ко мне быстрее, чем я успел прикинуть, дотяну ли я вообще до ближайшего стула.

Не дотянул. Ноги подогнулись где-то в трёх шагах от прилавка, пол медленно пошёл мне навстречу, и последнее, что я подумал, глядя на чистые половицы, надраенные с какой-то фанатичной белизной, было простое и глубоко бытовое: жалко, Надя так старательно их отмывала, а сейчас я приложусь к ним всей тушей.

А потом сознание резко погасло…

Очнулся я ночью и почему-то в другом месте.