Восхождение Морна. Том 7 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 13

И эта ветка была алого цвета…

Глава 5

Алая нить

Изнутри шёл жар.

Обжигающая волна поднялась от ладони к запястью, прокатилась вверх по предплечью, и золотистые линии Оценки на коже налились таким ярким алым светом, что я на секунду подумал, что всё это мне мерещится от усталости.

Конечно, мать его, мерещится! Сейчас проморгаюсь, тряхну головой, и окажется, что это просто блик на мокрой коже, или отсвет рассвета на золотистых линиях печати, или ещё какая-нибудь чепуха, у которой есть нормальное объяснение.

Но нет, на кончиках пальцев по-прежнему подрагивали язычки пламени, похожие на огонёк паршивой зажигалки, которую трясут над мокрой сигаретой. Жалкие, еле живые, они мерцали и вели себя так, будто понятия не имели, что тут делают и кто их вообще позвал.

Я, к слову, тоже понятия не имел, что вообще происходит. Зато прекрасно понимал другое: огонь усиливался. Язычки пламени, секунду назад еле заметные, загустели, потяжелели, и от пальцев потянуло таким жаром, что кожу на тыльной стороне ладони стянуло, как от ожога.

Это уже был не огонёк зажигалки… это было пламя, которого у оценщика ранга Е просто физически быть не могло, и которое горело в пятидесяти шагах от двоих стражников, каждый из которых мог в любую секунду повернуть голову и увидеть то, чему объяснения у меня пока не было.

«Себастьян.»

Кот мягко шагнул вперёд и сел в трёх шагах от меня, мордой к воротам. Так что если кто-то из стражников сейчас глянет в нашу сторону, первое, что он увидит — знакомого всей Сечи фамильяра, который сидит и вылизывает лапу с видом существа, которому принадлежит весь этот двор и все, кто в нём находится.

А уже потом, может быть, заметит его хозяина с полыхающей рукой.

«Вижу. Стойте на месте и даже думать забудьте гасить это усилием воли, вы только хуже сделаете…»

Легко ему говорить. Пламя на пальцах уже перестало притворяться огоньком зажигалки и полыхало в полную силу, обволакивая ладонь целиком. С кончиков пальцев срывались мелкие сгустки, которые падали на брусчатку и гасли с тихим шипением, оставляя после себя тёмные оплавленные пятна. Один угодил в деревянную бочку у стены, и по сухим доскам тут же побежала тонкая рыжая полоса, с весёлым потрескиванием, как будто дерево давно скучало по хорошему огню.

И вот что было по-настоящему странно: я ничего не чувствовал. Рука полыхала, огонь плясал на коже, пламя облизывало пальцы от костяшек до запястья, бочка у стены уже горела в полный рост, а кожа под огнём оставалась прохладной, как будто всё это происходило с кем-то другим, а я просто стоял рядом и смотрел.

Камень стены за спиной шипел и потрескивал от жара, воздух вокруг руки дрожал и плыл, но мне хоть бы что. Огонь жёг всё, до чего дотягивался, кроме меня самого, будто считал хозяина своим и причинять ему вред ему было просто незачем.

Мне бы радоваться, что хотя бы кожа цела, но радоваться мешало то, что бочка у стены полыхала уже вовсю и от неё тянуло дымом на весь двор. Стражник у ворот, тот самый, который за последний час освоил искусство дремать с открытыми глазами, учуял запах горелого дерева раньше, чем увидел огонь. Повернул голову, принюхался, и на сонной физиономии медленно проступило выражение человека, который понимает, что его спокойная смена только что закончилась.

Времени оставалось ровно столько, сколько мужику понадобится, чтобы встать и дойти до нас через двор. То есть секунд тридцать, а то и меньше.

Я попробовал пережать канал. Просто сжать изнутри и задавить поток, как пережимаешь шланг. Грубо, всей хваткой, лишь бы только заткнуть. Но ядро отозвалось тупой болью в солнечном сплетении, пальцы дёрнулись, и пламя, вместо того чтобы послушаться, взбесилось окончательно.

Столб огня вырос до локтя, алые нити поползли по предплечью, добрались до закатанного рукава, и ткань вспыхнула моментально, будто была пропитана маслом. Рукав сгорел за пару секунд, осыпался серыми хлопьями на брусчатку, а кожа под ним осталась такой же прохладной, как и до всего этого безобразия.

Интересно, а как вообще огневики решают вопрос с одеждой? Закладывают отдельную статью расходов? Или у них есть специальные портные, которые шьют из какой-нибудь негорючей дряни и берут за это столько, что проще ходить голым? Потому что если каждое применение магии будет сжирать по рубашке, то никаких денег на гардероб не хватит. Даже моих.

Очередной сгусток сорвался с ладони и шлёпнулся на брусчатку, расплескавшись огненной кляксой, от которой по щелям между камнями побежали тонкие ручейки пламени. Ладно, вопросы моды пока отложим в сторону. Для начала хорошо бы дожить до момента, когда они станут актуальны.

«Господин Морн, вы пережимаете всё ядро целиком. Оценку вместе с огнём. Это как если бы вы наступили на все шланги разом и удивлялись, почему вода хлещет из того единственного, который вы не придавили.»

«И что с этим делать⁈»

«Тоньше работайте! Я чувствую, откуда идёт поток. Он бьёт из канала слева от основного, буквально в пальце от него. А вы сейчас пережимаете всё разом, и Оценку, и огонь, и всё остальное, что там у вас есть. Поэтому и не работает. Вам нужен один конкретный участок, источник утечки, только он, всё остальное отпустите.»

Юморист, блин… Говорит «тоньше», когда у меня рука горит до локтя, рукав догорает, а через двор к нам шагает стражник, которому через тридцать шагов предстоит увидеть то, о чём он к обеду расскажет всем сослуживцам.

Те расскажут знакомым из Нижнего города, те передадут в Верхний, и к вечеру каждый второй в Сечи будет чесать затылок и задаваться вопросом, откуда у молодого Морна с его жалким даром Оценки вдруг взялась такая огненная мощь.

Ведь одно дело мелкие сгустки пламени, которые я и раньше мог точечно швырнуть. Их любой маг с минимальным резервом способен слепить на коленке. И совсем другое — когда из руки рекой льётся настоящий адский огонь. Такое народ запоминает.

А кто-нибудь посообразительнее вспомнит, что Морны — старый огненный род, сложит два и два, и мой главный козырь, о котором пока не знает ни одна живая душа, перестанет быть козырем ещё до того, как я научусь им пользоваться.

Я всё это прекрасно понимал. Как и то, что Себастьян прав и пережимать нужно тоньше.

Проблема была в том, что тоньше я не умел. Всё, на что меня хватало — это давить на канал целиком, со всей дури, как рукой зажимаешь кровоточащую рану, когда под рукой нет бинта. А кот требовал работать пинцетом, причём таким, которого я в руках никогда не держал, и работать им предстояло в темноте, на ощупь, с горящей до локтя конечностью и стражником в двадцати шагах за спиной.

«Левее. Ещё левее. Да-да, вот здесь!»

И я нащупал. Помогло какое-то новое ощущение на стыке Оценки и кошачьего восприятия, которому, вероятно, даже названия пока не придумали. Через него я почувствовал тонкий горячий ручеёк, бьющий из щели в стенке канала, похожий на струю пара из трещины в трубе. Я мысленными сжал его пальцами и стиснул, как смог.

Боль ударила изнутри наружу, будто раскалённую спицу протянули от ядра до кончиков пальцев. Следом по позвоночнику прокатилась волна такого густого жара, что перед глазами поплыли чёрные пятна, и пришлось вцепиться в стену свободной рукой, чтобы не сложиться на брусчатку на глазах у стражника, который был уже шагах в пятнадцати и заметно прибавлял шаг.

Зато пламя на руке дрогнуло, мигнуло пару раз, как лампа перед тем как перегореть, и медленно погасло.

Я стоял, привалившись к стене обеими руками, и дышал через стиснутые зубы, пережидая, пока мир вокруг перестанет мягко покачиваться. В солнечном сплетении пульсировала глухая тягучая боль, похожая на ту, что бывает после хорошего удара под дых, когда вроде бы всё на месте, а вдохнуть полной грудью получается только через раз.

Правая рука выглядела, мягко говоря, интересно: рукав сгорел до плеча, на коже ни ожога, ни покраснения, зато алая ветка рядом с бледно-золотистым узором Оценки стала заметнее и чётче, будто кто-то обвёл её свежей краской. Бочка у стены догорала сама по себе, тихо и деловито потрескивая, и от неё тянулся такой густой дымок, что не заметить его мог только слепой.