Сталинград (СИ) - Градов Константин - Страница 61

— Не тяни ручку! Отдай от себя, набери скорость, потом тяни! Отдай, я сказал!

Он отдал — поверил голосу, не себе, и это его спасло. Машина набрала скорость, опустив нос к земле так, что у меня самого подобралось внутри, выровнялась метрах на двадцати и пошла. Я держался у него на хвосте, ведя голосом, как ведут слепого через минное поле.

— Так. Ровно. Не дёргай. Скорость держи. Заходи на полосу, я рядом.

Он сел плохо — высоко выровнял, машина просела, ударилась, подскочила козлом, ударилась снова, прокатилась, виляя, и встала. Но встала на колёсах, целая, и сам он был жив, и машина была цела. Я доложил себе одно: винт цел, из-под капота не курит, фонарь сдвигается, — больше с воздуха было не разобрать, — и развернулся заводить остальных. Терёхин сел чисто. Зимин с козлом, но мягче. Карасёв — нормально.

Свою машину я притёр, когда все четыре уже стояли, — ведущий садится, когда увёл всех, не раньше. Подкатил к краю стоянки, сбросил газ до тишины, отщёлкнул привязные и перевалился через борт прежде, чем винт встал. Лагутин стоял у своей машины, белый, и не мог стащить шлемофон — пальцы скользили по застёжке, цеплялись и срывались, и он дёргал ремешок снова и снова, не попадая в простую, заученную ещё в школе пряжку. Я подошёл, отвёл его руки, сам расстегнул и стащил с него шлемофон.

— Жив, — сказал я. Не вопросом.

— Жив, товарищ майор. — Голос у него сел. — Я… я хотел сверху, чтоб точнее…

— Сверху точнее на полигоне. Над целью сверху — это покойник, который точно попал. — Я держал его за плечо, потому что его пошатывало. — Машину чуть не разложил. Себя чуть не разложил. Слышал меня в эфире?

— Слышал.

— Вот и весь урок на сегодня: слышал — и сделал, что сказали, против того, что сам хотел. Этим и жив. Запомни это телом, не головой. — Я отпустил его плечо. — Иди отдышись. Завтра пойдёшь снова, и снова на сто, и пойдёшь, пока сто не станет тебе домом.

Он кивнул — не вскинулся, как у машины, а опустил голову медленно, тяжело, как опускают, когда поняли. Это было первое его движение, в котором не было спешки вперёд, — и на нём уже можно было что-то строить.

Кого куда — я решал вечером, в штабном кунге, разложив на ящике из-под снарядов лётные книжки восьмерых и приписав к ним то, что увидел за четыре дня и не было записано ни в одной.

Старики мои держались наперечёт. Морозов — ведущий, твёрдый, водит с лета. Гладков — ведущий, с Бабенко в паре, и Бабенко за зиму вырос из ведомого почти в ведущего, но почти, и я его пока не трогал. Воробьёв — крепкий ведомый, надёжный, без полёта вперёд. Дёмин — после санбата, обкатанный осенью кровью, годен в пару к старику. А Сошников…

Сошникова я выписал отдельной строкой и поставил против неё: ведущий пары.

Год назад он был зелёный, как эти восемь, — первый вылет, ошибка, я вытаскивал его из-под зениток за шиворот; потом он рос, по одному вылету, и в октябре закрыл собой оторвавшегося Морозова, доказав не словом, а машиной, что вырос. Теперь ему предстояло водить самому, и я ставил его ведущим не потому, что было некому, хоть и было некому, а потому, что он заслужил это в бою и потому что молодого лучше учит тот, кто сам недавно был молодым и помнит, как это, когда руки не успевают за головой.

— Сошникову — Терёхина, — сказал я вслух, для себя, ведя карандашом. Терёхин был спокойный, с шестьюдесятью часами, складывал про запас — такой ведомый ведущего не подведёт горячкой, такому можно доверить крыло.

Зимина — к Морозову, в строгие руки, обтешет. Карасёва — к Гладкову. Двоих самых зелёных, что сегодня не летали, придержать ещё на круги, не пускать в пару, пока не встанут на сто метров.

А Лагутина я долго держал карандашом над книжкой и не вписывал никуда.

Лагутин был тот, кого нельзя было ставить ведомым к мягкому и нельзя к горячему: к мягкому — разболтается, к горячему — оба полезут вперёд и оба лягут. Лагутина надо было ставить к тому, кто его будет держать жёстко и сам не сорвётся ни при каких. Такой в полку был один, и это был я.

Я вписал Лагутина к себе, на правое крыло. На то место, которое после Калача стояло пустым, на котором был Захаров и где после Захарова я не держал никого, потому что не было кого, и потому что место это у меня не заполнялось, как не заполняется любое место, на котором кого-то не стало. Теперь я вписывал туда зелёного с пятьюдесятью часами, который сегодня чуть не убился на ровной посадке, — не потому, что забыл Захарова, а потому, что забывать его было нельзя, а место держать пустым на войне нельзя тоже. Правое крыло на то и есть, чтобы на нём кто-то был и чтобы ведущий его выводил.

Я свернул бумаги. Восемь книжек, восемь строк, против каждой — пара, или круги, или придержать. Завтра я объявлю это перед строем, как объявляют приказ, и они станут не восемью фамилиями, а лётной частью, моей, и я поведу их так же, как водил тех, кого уже не было, — выводя, кого сумею вывести, и хороня, кого не сумею, потому что это была теперь моя работа, и не за столом, а в воздухе, на своих условиях, со строем.

Семёрку я обошёл перед тем, как уйти от стоянок, — по привычке, которую не отменяли ни должность, ни звезда, к которой меня представили и которой пока не было.

Гончаренко уже укрыл её на ночь, набросил чехол на турель, слил масло в подогрев. Голый капот без льняной намотки темнел в сумерках, и рука моя, проходя, легла на него и снялась, как ложилась и снималась все эти недели, ничего под собой не находя.

Из задней кабины выбрался Ковальчук — он всегда уходил последним, после механика, проверяя свою турель и свою ленту, хоть ленту в перегоне и в учебном кругу не заряжали.

— Лагутин-то, — сказал он негромко, застёгивая реглан. — Едва не сложился сегодня.

— Едва. — Я смотрел на голый капот. — Не сложился.

— Вы его к себе берёте, я слыхал.

— К себе.

Ковальчук помолчал, глядя, как и я, в одну точку — на пустое правое крыло семёрки, где на стоянке завтра встанет в паре машина Лагутина, та самая новая, с заводским прицелом и тугими гашетками.

— Тяжко вам с ним будет, командир.

— Тяжко. — Я снял руку с капота. — А с тобой легко было, когда ты пришёл с Барвенкова сопляком и не знал, куда турель крутить?

Он усмехнулся — коротко, в темноте не видно, только по голосу.

— Тоже не сахар.

— Вот и с ним так. Доведу. — Я сказал это не Ковальчуку и не себе, а тому пустому месту на правом крыле, которому давно никто ничего не обещал. — Не всех доведу. Этого попробую.

Я достал из планшета карандаш и тетрадь — не формуляр, формуляр был отдельно, для штаба, а свою тетрадь, в которой я с осени писал то, что положено было помнить, но не положено докладывать. Я вписал туда восемь фамилий, в столбик, как они стояли у кунга, и против каждой — куда поставил. Лагутина — последним, и приписал к нему одно слово, которое значило больше, чем все восемь строк, и которое я ставил себе, а не ему: правый.

Потом я закрыл тетрадь и сунул в нагрудный, где лежал кисет, и тетрадка Резникова, и письма Тани, и три письма Веры под точкой, — и карман стал на одну тетрадь плотнее, и эта тетрадь была про живых, которых ещё предстояло не потерять. Восемь молодых пришли в полк, и завтра их разведут по парам, и послезавтра я начну выводить их в небо. Раньше война брала с нас по одному — Тихонова, Захарова, по одной строке за раз. Теперь она присылала пачками, и забирать собиралась так же, пачками, пока не обкатаются, и эти восемь сырых, с налётом по полста, с прочерком в боевой графе, были первой такой пачкой — которой предстояло стать либо лётчиками, либо строкой в той второй колонке, которую мне читали над Звездой.

Над западной степью садилось солнце, низкое, мутное, и снег на чужой ещё полосе делался синим, и где-то там, за краем поля, лежала дорога, по которой полк пойдёт дальше и по которой я поведу этих восьмерых и тех, кто придёт за ними. Я застегнул нагрудный карман на пуговицу и пошёл к землянкам. По пути взгляд сам разложил стоянку на знакомое и новое: вот стоят старики, укрытые, заправленные, а вот восемь чужих ещё силуэтов под чехлами — пять резервных и три латаных, — и завтра их надо было не пересчитать, а поднять. Считать стоящее на земле я давно отучился различать от привычки и от тревоги; считалось само.