Сталинград (СИ) - Градов Константин - Страница 59

— Михаил, как сзади? — спросил я по переговорному, не потому что был там немец, а потому что в перегоне молчание давит так же, как давило оно над пустым котлом.

— Чисто, командир, — отозвался Ковальчук. И, помолчав, добавил, не по уставу: — Так ведь и нет никого, чтоб нечисто.

— Нет, — сказал я. — Первый раз везу тебя не на цель.

Он не ответил сразу. Я знал его задним числом два года — молитвенник в нагрудном, Лохвицкий район под оккупацией, семья, про которую он не говорил, потому что говорить было нечего и неоткуда. Он пришёл ко мне в задний фонарь с Барвенково сопляком, и я провёл его через Изюм, через Купянск, через Калач, через весь этот котёл, через каждый заход под метлу и куст, через ту ночь, когда у моей машины не стало старшины, — провёл, ни разу не сдав, потому что вывести его было то немногое, что я мог обещать себе сам, без всякого знания наперёд.

— Командир, — выговорил он наконец. — А там, на той стороне, тоже воевать?

— Тоже.

— Долго?

Я знал, сколько. Знал день, и год, и город, в котором это кончится по-настоящему, далеко отсюда, ещё через две таких зимы и хуже. Тот, прежний камень — про эту зиму и про этот город — отлежал во мне два года, сбылся у меня под крылом и снялся; а этот, новый, про дорогу вперёд, лёг уже по моей воле, и тяжесть его была другая — не из будущего, а из работы, и от того терпимее.

— Долго, Михаил, — сказал я. — Но домой пойдём этой же дорогой. Ты держись за фонарь и дойди со мной до конца, как до сих пор доходил.

— Дойду, — сказал он. Просто, как говорят то, в чём не сомневаются. — С вами дойду, командир.

И я вёл семёрку дальше на запад, и впереди была вся та длинная дорога, которую я знал, и на ней лежало ещё много такого, чего никому из нас не миновать; но сзади, в задней кабине, под зачехлённой турелью, сидел живой, и я вёз его не на цель, а в дорогу, и это был тот вывод, который я для себя поставил давно и теперь начинал выплачивать — не словом, а полётом.

Площадку на той стороне передовая команда обвеховала, как обещал Лисицын, и его Яки уже стояли в дальнем краю поля, зачехлённые, остывшие.

Балка с запада была там, где он и сказал. Я завёл семь машин по одной, против низкого солнца, обходя балку, как он велел, не цепляя её на выпущенном шасси; полоса была короткая, мёрзлая, в наезженных колеях передовой команды, и садиться на неё надо было точно, без длинного выравнивания. Я придержал семёрку над колеёй, дал группе сесть и притереться к краю, и завёл свою следом, замыкающим. Машина коснулась жёстко, припала на сбитую за зиму амортизацию, прокатилась по мёрзлым колеям и встала у вешек с тряпьём, которыми передовики обозначили стоянку лётной части.

Я заглушил. Винт встал, лопасть за лопастью. Тишина легла та же, дорожная, и к ней прибавился чужой, ещё не обжитый мороз новой степи. БАО было ещё в пути — на стоянке не дымили печки, не сновали оружейники, не стоял у консоли механик; передовая команда дала только полосу, вешки да бочки с горючим под брезентом. Пусто было по-походному, и эту пустоту предстояло обживать заново, как обживали мы конную балку в августе, как обживали Гумрак в феврале.

Я слез на чужой снег. Под унтами хрустнуло иначе, чем хрустело там, — степь была та же, а снег чужой. Ковальчук выбрался из задней, размял ноги, поглядел на пустое поле, на остывшие Яки в дальнем краю, на семь наших машин, доведённых до конца перегона целыми.

— Дошли, — выдохнул он.

— Дошли, — отозвался я.

Семь машин стояло у вешек. Морозов с Сошниковым прибирали свои в ряд; Гладков обходил машину Бабенко, что-то показывая ему на консоли, и Бабенко слушал, не перебивая, и под комбинезоном у него, я знал, в голенище лежал нож Кулагина, который он носил с осени и которым ему ещё долго предстояло пользоваться не как памятью, а как инструментом, потому что война на этом не кончалась. Дёмин докатил собранную из двух битых машину Сёмина и заглушил, и она дотянула, и он сел грамотно, без осенней горячки. Воробьёв стащил шлемофон и стоял с непокрытой головой, отдавая пар.

Я обошёл семёрку сам — некому было обойти за меня до прихода Гончаренко. Тронул консоль с двумя заплатами в одно место. Заглянул под капот, на голый, без намотки, мотор, на котором села компрессия по третьему и который всё-таки дотянул маршрутным до новой полосы. Покачал плоскость за концевую нервюру, послушал, как отзывается тяга в фюзеляже, — люфта в проводке за перегон не прибавилось. Ресурса в нём оставалось мало, и я знал это лучше Гончаренко, потому что знал и то, сколько этому мотору ещё работать, прежде чем его сменят; но на сегодня он дошёл, и завтра поднимется, и того было довольно.

Я достал из планшета карандаш и в углу формуляра, в пустой строке, не для штаба, для себя, записал, что положено было записать: дату, площадку, перегон без потерь, семь машин из семи. А потом постоял у остывающего капота, на чужом краю чужого поля, среди своих живых, и подумал не о Звезде, и не о майоре, и не о той длинной дороге, что лежала впереди и которую я знал наперёд. Я подумал о том, что вёл сегодня семь машин и привёл семь, и что в задней кабине сидел тот, кого я обещал себе вывести и вёл, и что впервые за всю эту войну я ехал по этой дороге не считать мёртвых, а вести живых. Дорога была длинная, и на ней было ещё много всякого. Но это было впереди. А сегодня мы сели целыми на новом поле, западнее того, на котором стояли стеной, и фронт ушёл от нас ещё дальше на запад, и нам предстояло его догонять. Я тронул остывающее железо тыльной стороной пальцев, как трогают лоб, и не сразу отнял руку — не проверить, а просто потому, что машина дошла и стояла, и под ладонью это было вернее, чем в формуляре. Хорошая была работа.

Глава 34

«Пополнение»

Пополнение привезли на третьи сутки после того, как БАО дотащило колонну и над новой площадкой задымили печки.

Их выгрузили из крытой полуторки у штабного кунга — восьмерых, в новых, не обмятых ещё шинелях и в шлемофонах, которые они держали в руках, — надевать их пока было незачем. Они построились сами, без команды, кучнее, чем строятся обтёртые, и я сразу увидел, что они молодые — не по лицам, лица у всех на войне быстро делаются одного возраста, — а по тому, как они стояли: ноги вместе, плечи подобраны, глаза по сторонам. Так стоят, когда ещё не научились, что на фронте равняются не на командира, а на небо и на соседнюю машину.

Трофимов вышел из кунга, оглядел их, как оглядывают накладную, и мотнул подбородком в мою сторону.

— Принимай, майор. Лётная часть твоя. — И ушёл обратно к телефону: у него был свой счёт, полковой, а молодняк по штату числился теперь за мной.

Я взял у старшего сопровождающего пачку лётных книжек, перетянутую резинкой, и стал считать их прямо у строя, не отходя, как считают патроны перед вылетом. Книжки были тонкие, чистые, заполненные в запасном полку круглым писарским почерком. Налёт я смотрел в каждой первым делом, потому что всё остальное в них было одинаковое.

Полста часов. Пятьдесят два. Сорок восемь. У одного шестьдесят, и я отложил его книжку чуть в сторону. На типе — на Ил-2 — у кого восемь часов, у кого пять, у одного три с половиной. Боевых вылетов — ни одного ни у кого. Прочерк в графе, ровный, под линейку.

Я закрыл последнюю книжку и поглядел на них поверх стопки. Восемь человек, которых учили летать там, в тылу, по кругу, над ровным полем, без зенитки, без немца, без той простой арифметики, по которой выходит, что на бреющем живёшь, а на высоте тебя достают. Восемь человек с налётом по полста часов, которых мне предстояло встретить раньше, чем встретит их немецкая зенитка.

— Лагутин, — прочёл я с верхней книжки.

— Я. — Из строя шагнул высокий, с открытым лицом, и шагнул быстрее, чем надо, на полшага вперёд остальных.

— В строю стой как все. Здесь вперёд лезть некуда. — Я сказал это не зло, но он покраснел и встал обратно. Я запомнил это — не лицо, а движение: вперёд, не дожидаясь. Такое движение я уже знал, у меня уже был один такой, и он ловил зенитку на повторе и садился на брюхо у своих с осколком в ноге, и я не хотел второго.