Дон (СИ) - Градов Константин - Страница 66

К четырём сорока пяти Кравцов вышел к нашей восьмёрке и прочёл короткую сводку перед взлётом. Я в линии первой пары стоял у левого крыла семёрки, Захаров — у правого. Морозов с Тихоновым — у второй пары. Гладков с Бабенко — у третьей (Бабенко с двадцать третьего занял место Шестакова в третьей паре). Сёмин с Паниным — у четвёртой. Воробьёв — у моей семёрки запасным. Михаил в задней семёрки. Кравцов прочёл задачу: цель — линия от Котлубани до Россошки, по западным колоннам, по тыловым и по передовым в зависимости от обстановки. «Без отхода. Удерживать.» Полк сводку принял молча.

— По местам, — обронил Кравцов в конце.

Полк разошёлся к машинам. Я подошёл к семёрке, открыл фонарь, сел в кабину. Привычное движение: ремни, шлемофон, фонарь, проверка приборов. Михаил у меня в задней уже отчитался: «семёрка-задняя готова». Я ответил «принято».

Прокопенко стоял у крайнего стояночного флажка, у правого крыла семёрки. По его обычной утренней манере он перед взлётом провожал меня одним коротким движением — шевельнёт подбородком, отойдёт на полшага назад. Так он провожал меня каждое утро с осени сорок первого. По моему счёту таких утренних проводов у него за полтора года было около двухсот пятидесяти.

Сегодня он сделал по-другому.

Прокопенко не отошёл на полшага назад. Он остался у крыла. Положил ладонь на правый край стояночного флажка, посмотрел на меня в кабину через открытый фонарь. Не сказал ничего. У него на лице за лето сорок второго проявилась та же ровная складка у рта, что у Трофимова с марта, у Бурцева с двадцать четвёртого числа, у Гладкова с двадцать третьего. К первому сентября эта складка у Прокопенко тоже встала на своё место.

Я в кабине ему ответил тем же движением — шевельнул подбородком и оставил руку у штурвала. Между нами в эту секунду никаких слов не прошло. Но и слов не нужно было.

Полк к четырём пятьдесят пяти пошёл на разбег. Семёрка тронулась первой, за ней Захаров, потом Морозов с Тихоновым, потом Гладков с Бабенко, потом Сёмин с Паниным. Воробьёв замыкал.

К пяти ноль ноль восьмёрка эскадрильи поднялась с полосы.

Я набрал высоту по плановой схеме, на курсе сто десять. Под крылом шёл уже знакомый степной пейзаж — серая, с привкусом полыни, августовская донская степь, переходящая к сентябрю в осенний оттенок. На юго-востоке стояла багровая полоса зарева, та же, что и накануне. По эфиру у меня шли обычные короткие отметки: «семёрка-задняя в строю», «вторая пара в строю», «третья в строю», «четвёртая в строю». Михаил в задней обронил «чисто верх», «чисто фланг».

На двух тысячах я выровнял машину, открыл блокнот по плану на колене, сверил курс. До Котлубани шестнадцать километров, до Россошки двадцать восемь. Цель уточнится на подходе по диспетчерской.

В кабине у меня в эту первую минуту восхода я обронил себе одну фразу. Не в эфир, а в себя, без голоса. Эту фразу я сегодня собирался держать у себя в груди, по той же шкале, по которой держал слово Веры. Фраза была короткая: «Тут и встанем.»

Под крылом у меня шла степь до самого Сталинграда, до самой Волги, до самого восточного берега, до Капустина Яра и Эльтона за рекой, до Урала и до Сибири за ними. По этой степи и по этой реке у нас в эту полосу решалось всё. Я по моей памяти из двадцать первого века знал, что устоят. Но я не знал, какой ценой. По именам нашего полка, моей эскадрильи, семёрки, технической бригады Прокопенко я этой цены сегодня сосчитать не мог. Эту цену будет считать осень сорок второго, потом зима, потом весна и лето сорок третьего. По годам этой войны цена будет складываться постепенно, и я по этой шкале буду её принимать раз в неделю, раз в месяц, раз в год, пока не дойду до конца.

Фраза «Тут и встанем» была у меня в груди не клятвой, не обещанием, не пафосом. Эти слова легли рядом со словом Веры, без противоречия. Между ними не было противоречия. «Доживай» — это о том, что я сам должен пройти эту полосу до её конца. «Тут и встанем» — это о том, что мы её пройдём вместе, всем полком, всей дивизией, всей восьмой воздушной армией, всей страной.

Михаил у меня в задней обронил по эфиру:

— Чисто верх. Чисто фланг.

— Принято, Михаил, — я ответил.

Восьмёрка шла на курсе сто десять, на двух тысячах, к цели у Котлубани. По правому крылу впереди стояла та же багровая полоса. По левому крылу позади остался серый рассвет, уже переходящий в светло-голубой.

По моему правому борту в нагрудном лежали двенадцать видимых предметов: кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, три письма Веры, шесть писем Тани, две приписки отца на полях. Плюс невидимое тринадцатое — слово Веры «доживай». К сегодняшнему утру в эту полковую бухгалтерию у меня добавилось четырнадцатое — фраза Прокопенко «Тут и встанем, товарищ капитан». Эти две короткие формы у меня в груди шли теперь рядом, не споря и не дополняя друг друга. Одна была обращена к моей личной полосе. Вторая — к нашей общей.

Под крылом семёрки степь шла к юго-востоку, к Котлубани, к Россошке, к северо-западному периметру сталинградского обвода. По дальнему горизонту за обводом шла широкая багровая полоса с тонкими чёрными прожилками — Сталинград горел, как и в предыдущую неделю, без перерыва. По нашей сегодняшней работе через час-полтора мы будем над этой полосой, на нижнем эшелоне, по западным колоннам противника, по линии удержания. К вечеру первого сентября в нашем полку начнётся новая полоса работы, и я ещё не знал её внутренней формы, не знал её сроков и не знал её цены. Но я знал, что я по этой полосе пойду до её конца. Прокопенко рядом, Михаил в задней, Захаров справа, Морозов с Тихоновым во второй паре, Гладков с Бабенко в третьей. По этой связке полк наш в эту полосу выходил готовым.

Я держал штурвал ровно. По приборной доске у семёрки шли обычные показатели: давление масла ноль восемь, температура шестьдесят два, обороты тысяча сто, температура головок цилиндров двести семьдесят. По компасу курс сто десять. По высотомеру две тысячи. По радиокомпасу пеленг на дальнюю станцию у Конной двести девяносто. Всё стояло в норме.

К пяти двадцати на правом борту впереди по нижнему эшелону вошло в поле зрения первое селение — Конная-Дон. К пяти двадцати пяти впереди обозначилась полоса дороги, идущей с северо-запада на юго-восток в сторону Котлубани. По эфиру диспетчерская сообщила: цель уточнена. По линии Котлубань — Россошка идёт колонна противника на марше, тыловой обоз, ориентир — третий мост у балки Сухой.

Я обронил в эфир по обычной полковой манере: «Восьмёрка. Цель уточнена. По плану. Захождение с южной стороны, на высоте тысяча двести.»

— Принято, — Захаров. — Принято, — Морозов. — Принято, — Гладков. — Принято, — Сёмин по той же короткой полковой форме приёма.

Михаил в задней обронил по эфиру: «Чисто верх.»

— Принято, Михаил, — я ответил.

Восьмёрка шла. Сентябрьская полоса начиналась.

«Тут и встанем», — обронил я себе ещё раз, в кабине, без эфира, без голоса. Это была последняя моя личная отметка по этому лету. Со следующей минуты у меня в кабине начиналась рабочая шкала боевой работы, и в этой шкале для моих личных отметок места уже не было.

По нижнему эшелону на высоте тысяча двести под крылом семёрки шла донская сентябрьская степь. По дальнему юго-восточному горизонту стояла багровая полоса горящего города. По правому борту семёрки я в боковом зрении держал бортовой номер машины Захарова. По левому борту — машины Морозова. По эфиру у меня в шлемофоне шёл обычный короткий ритм коротких отметок, по которым полк наш в эту полосу работал. Михаил в задней держал свой сектор — верх, фланг, низ. Прокопенко остался на исходном, у крайнего стояночного флажка, где провожал меня этим утром молча. Гладков в третьей паре нёс под пазухой Шумиловский платок. Захаров справа, Морозов с Тихоновым во второй паре, Бабенко на месте Шестакова в третьей, Сёмин с Паниным в четвёртой, Воробьёв в моём звене запасным.

Полк наш на сентябрь сорок второго года выходил на исходный к новой полосе. По этой полосе мы пойдём дальше. По одному вылету, по одному дню, по одной заклеенной пробоине, по одной протянутой сапёрной лопатке, по одной короткой полковой клятве «тут и встанем». До конца этой полосы — сколько до него — никто из нас в кабине этим утром не знал. Но мы все шли по ней одной общей походкой.