Дон (СИ) - Градов Константин - Страница 56

К пяти вечера двадцать седьмого числа я вышел из штабной палатки после короткого разбора с Бурцевым по сегодняшнему второму вылету и пошёл к технической палатке проведать семёрку. Прокопенко стоял у машины Захарова, не у моей. У него на сегодняшний вечер по плану было закончить заклейку пробоин в фюзеляже Захаровской машины и подготовить её к утру. У моей семёрки сегодня по утренней работе он закончил всё к двум часам дня, и к вечеру по ней работы у него не оставалось.

Я подошёл, поздоровался коротко. Прокопенко обронил «Алексей Петрович», не отрываясь от шва, по которому он клеил полотняную накладку поверх алюминиевой заплаты. Я постоял у него за плечом секунд двадцать, посмотрел работу. Шов шёл, по краю обшивки, без перекосов. По двум годам в полку у меня глаз уже был натренирован определять, где Прокопенко работает в своём привычном темпе, а где — на пределе. Сегодня шов шёл в привычном.

Я отошёл от Захаровской машины, прошёл к технической палатке. У палатки стоял большой деревянный ящик с инструментом, и рядом тот самый точильный камень, по которому Прокопенко с Хрущом и Ярошенко за два года в полку точили рабочий нож, длинный нож, малый клиновой, гаечные ключи с разбитыми гранями и две сапёрные лопатки. Хрущ свою сапёрную лопатку с собой в полк не носил — у него в палатке стоял запасной комплект из БАО, и он его не точил. Прокопенко с Ярошенко точили свои, по очереди, по своей внутренней шкале — Прокопенко каждый вечер, Ярошенко через раз.

К точильному камню сегодня вечером подошёл Прокопенко. Не сразу — он сначала закончил с Захаровской машиной, передал её Хрущу на финальную проверку, потом помыл руки в железной кружке у входа в палатку, потом снял рабочую куртку, потом надел чистую гимнастёрку — обычную, не парадную. И только потом подошёл к точильному кругу.

В руке у него была сапёрная лопатка. Не его — Ярошенковская. Ярошенко в эту неделю работал с ней по новой полосе, у землянки готовил себе углубление под нары, и за два дня лопатка у него затупилась так, что одной стороной шла не как лопата, а как тупая плоская железка. Ярошенко её сегодня после ужина принёс Прокопенко, и Прокопенко обещал к утру подточить.

Он сел на низкую табуретку у точильного круга. Поставил левый сапог на педаль. Включил круг ногой — медленно, ровно. Камень пошёл в плавном ритме, без рывков. Прокопенко лопатку прижал к камню плашмя, под углом примерно в двенадцать градусов, и повёл от обуха к лезвию ровной длинной протяжкой. По камню пошла искра — тонкая, белая, короткая, дугой в полуметре. Камень издал свой обычный сухой шипящий звук, который я в полку с весны сорок первого знал так же, как знал звук стартера моей семёрки.

Я подошёл к ящику, сел на него у западной стены палатки. Прокопенко на меня посмотрел один раз, шевельнул подбородком — принял моё присутствие — и больше на меня за следующие двадцать минут не смотрел. Он работал.

Из глубины палатки вышел Михаил.

Я его сегодня вечером в технической палатке не ожидал. Михаил у меня в задней работал по летному расписанию, и по техническим работам у него привычно дел не было — он у Прокопенко в палатке за две недели бывал раза три, не больше, и каждый раз — по своему делу, по проверке заднего пулемёта или по подбору наушника. Сегодня он стоял у дальней стены, у стеллажа с запасными деталями, и в руках у него ничего не было.

— Михаил, — Прокопенко обронил, не отрываясь от камня. — Здесь?

— Здесь, Григорий Тихонович. Зашёл посмотреть, — Михаил остановился у стеллажа.

— Смотри. Не мешай, — Прокопенко перевёл взгляд на камень.

Михаил подошёл ближе, остановился в двух шагах от точильного круга. Постоял с минуту, наблюдая. По его лицу я понял, что он эту работу видел впервые — у себя в украинском селе, до войны, точильных кругов с педальным приводом он, скорее всего, не использовал. У них в Полтавской под Лохвицами в крестьянской работе привычно точили на ручном бруске, без круга. Прокопенковская конструкция с педалью была деталью полевой бригады, которая в полку у нас была с весны сорок первого.

Минуты три мы все трое молчали. Камень шёл. Прокопенко вёл лопатку. Михаил смотрел.

— Тут какой угол держишь? — Михаил обронил негромко, не сходя с места.

— Двенадцать. Не больше. Под пятнадцать пойдёт — лопата будет рвать землю, а не резать. Под десять — затупится за полдня.

— А с какой стороны начинаешь?

— С обуха. От спинки к лезвию. По одной стороне — десять протяжек, по другой — десять. Потом обух подровнять, чтоб не было заусенцев.

— На земляной работе — это сколько раз надо?

— Раз в три-четыре дня. У Ярошенко полоса жёсткая, у него каждые два дня. У меня помягче — раз в четыре.

— А по дереву? — Михаил обронил по короткой шкале вопроса.

— По дереву лопатой не работают. Лопата под землю. Топор — под дерево, — Прокопенко повёл протяжку без отклонения.

— А если в окопе корень? — Михаил подвинулся на полшага ближе.

— Корень рубишь обухом. Не лезвием. Лезвие на корне портится за один удар. Запомни, — Прокопенко обронил это в форме рабочего наставления.

— Запомнил, Григорий Тихонович, — Михаил ответил коротко.

Михаил замолчал, не отходя. Прокопенко продолжил протяжку. Камень шёл. На лопатке к десятой протяжке по одной стороне пошла тонкая ровная плоскость в полтора сантиметра шириной, серая, с матовым отливом. Прокопенко перевёл лопатку на другую сторону. Снова десять протяжек. Снова матовая плоскость с той же стороны.

Я слушал. По моей внутренней полковой шкале это был обычный вечерний рабочий разговор у точильного круга — Прокопенко за два года в полку этих разговоров провёл много, и они у него все шли по одной форме: материальное замечание, рабочая практика, короткое запоминание, без рассуждений. Это были не наставления, а передача рабочего навыка от старшего к младшему. Прокопенко в полку был не учителем по штату, не наставником. Он был техсоставом. Но к двадцать второму августу сорок второго года в его технической палатке у него под рукой за два года прошло около двадцати человек — лётчиков, стрелков, новых техников, — и каждому он за пятнадцать-двадцать минут показывал что-то по своей рабочей шкале. Сегодня — Михаилу. Про сапёрную лопатку.

Я этот разговор у точильного круга слушал по особой шкале. Прокопенко свою сапёрную лопатку в полку точил с осени сорок первого по одной и той же схеме — десять протяжек, десять, обух. С весны сорок второго к этому ритуалу у него прибавилось одно: он лопатку точил не каждые три-четыре дня, а каждый день, по вечерам. Не потому, что она тупилась за день. А потому, что в эту полосу — лето сорок второго, отступление, перебазирования каждые шесть недель — Прокопенко в голове держал, что лопатка ему может понадобиться не для рытья землянки. А для другого. Какого — я не уточнял у него ни разу. Я по этому ежедневному его ритуалу с весны знал, что у Прокопенко в полку есть свой негласный план на самый плохой случай. По этомуго плана он мне ничего не озвучивал, но по ежевечерней протяжке лопатки в эту полосу я этот план у себя в голове прочитывал.

Прокопенко это знал, что я знаю. Мы оба об этом ни разу не говорили. Сегодня Михаилу он эту вторую часть не показывал. Он показывал ему только видимую — рабочую. По форме «как точить». Невидимая — «зачем точить ежедневно» — оставалась между мной и Прокопенко.

Прокопенко закончил с лопаткой к семнадцати тридцати. Поставил её на стол у круга, обухом вверх, лезвием вниз. Принялся за вторую — свою. Своя у него лежала в палатке всегда у двери, на полке, чтобы была под рукой. Он её взял с полки, сел снова на табуретку. Снова десять протяжек. Снова. Обух. По его привычному ритму это заняло у него ещё пятнадцать минут.

Михаил всё это время стоял у стеллажа. К концу второй лопатки он обронил негромко:

— Григорий Тихонович, можно посмотреть? — Михаил обронил у стеллажа.

— Подходи, Михаил, — Прокопенко шевельнул подбородком.

Михаил подошёл к столу. Прокопенко свою лопатку показал ему обухом вверх. Лезвие у обеих лопаток теперь шло одинаково — ровной матовой плоскостью в полтора сантиметра, с одной короткой искристой кромкой по самому краю. Михаил провёл пальцем по кромке — не нажимая, сверху вниз — и убрал руку.