Дон (СИ) - Градов Константин - Страница 50

— Хорошая была. Прости нас, Мария.

И всё. Больше никто ничего не говорил. Тётя Маша всё это время держала Таню за руку. У отца в правой руке был тот же пыльный платок, который он держал с дома, и платок этот за час похода и за час похорон стал ещё пыльнее. Он его в карман не убирал.

Пошли назад. На обратном пути Тихоновна и Прасковья отделились у развилки и пошли к своей деревне. Доктор отделился у дома Громовых. Председатель Афанасий Семёнович — у конторы. К дому подошли пятеро: отец, дядя Ваня, тётя Маша, Громов-старший, мать Кости. Таня — шестая.

Поминки сделали скромные. Тётя Маша достала из мешочка свой полотняный кисет, развернула — там было полкаравая чёрного хлеба, кусок масла в фольге и пять варёных картофелин. На столе у Тани был чёрный хлеб, две картошины, кружка кваса. Тётя Маша свой каравай поделила на всех, картошку добавили к нашей, масла положили по кусочку каждому. Водки не было — отец сказал ещё с вечера, что водку не ставить.

Сидели минут сорок. Дядя Ваня молчал, тётя Маша молчала, отец молчал, Громов-старший молчал, мать Кости иногда обращалась к Тане с короткими бытовыми вопросами — «холодно у вас в горнице ночью или нет?», «как с молоком на лето?». Таня отвечала коротко. К концу поминок отец встал, налил себе кружку воды, выпил, поставил кружку и пошёл во двор. Дядя Ваня встал за ним. Они вышли вдвоём.

Через десять минут дядя Ваня вернулся.

— Петя в кузню пошёл, — сказал он тёте Маше. — Я ему сказал, чтоб не ходил, а он пошёл. Я его не держал.

— Пусть идёт, — тётя Маша обронила негромко.

— Что в кузне сегодня делать? — мать Кости спросила, не глядя на тётю Машу.

— Что-нибудь найдёт. У него там полтора месяца работы лежит. Подкову Громовскому надо, у Афанасия Семёновича — ось у телеги.

Тётя Маша поднялась, оглядела стол. У неё на лице за весь день одна и та же ровная складка у рта стояла, ни разу не подвинувшись.

— Танюша, я у тебя сегодня ночую. Завтра уйду к Маше Громовой, потом к себе.

— Хорошо, тётя Маша, — Таня кивнула, не отрывая взгляда от стола.

— Письмо брату напишешь? — тётя Маша задала вопрос, без подталкивания.

— Напишу. Сегодня вечером, после того как уберём посуду.

— Перо есть? — тётя Маша оглянулась на стол у окна.

— Есть. Я с весны Лёшке пишу — у меня бумага и перо в столе у окна, в верхнем ящике.

— Хорошо. Тогда не задерживайся, — тётя Маша опёрлась рукой о край стола.

К вечеру тётя Маша помогла Тане вымыть посуду. Дядя Ваня и Громовы ушли. В доме остались Таня, тётя Маша и пустая лавка у печной стены, где мама лежала ночью. Полотенце с лавки Таня сняла, постирала, повесила в сени. Лавка стояла пустая.

Таня к восьми вечера села за стол у окна. Достала из ящика лист, перо, чернильницу. Лист был тонкий, школьный, с просветной полосой по краю. Чернила были фиолетово-чёрные, тот же оттенок, которым она писала с весны.

'Здравствуй, Лёша.

Я пишу тебе это письмо девятого августа, утром, после похорон.'

Она написала первую строку и остановилась. У неё в груди сегодня впервые за день поднялся комок — не плач, а что-то поменьше, в горле. Она сглотнула. К комку добавилась одна короткая мысль: «брат не успел». Эта мысль у неё в голове прошла одной полосой и пошла дальше. Она к ней не вернулась — потому что брату надо было писать, и писать надо было, не плачем, а так, чтобы он по письму получил то, что ему надо знать, и не больше.

Таня продолжила.

«Мама умерла восьмого августа в час ночи. Она лежала с пятого числа, не вставала. Доктор Громов сказал, что обострилась язва на старом фоне, что желудок не держит, что внутри у неё накопилось.»

Перо у Тани шло ровно. К десяти вечера письмо было написано. Подпись она поставила в конце: «Таня.» — одно слово, с точкой. Раньше подписывала «Целую. Твоя сестра. Таня.», но сегодня вышло короче. Она это сделала не специально — просто длинная подпись после такого письма не пошла. Рука не дописала.

К одиннадцати тётя Маша легла спать на полу у печки, на тулупе. Таня — на материной лавке. У неё в эту ночь спать не получалось до часу. Она лежала с открытыми глазами, и потолок над ней был тот же, что и в ночь на восьмое, когда мать ещё была жива. К часу ночи Таня заснула. По эту ночь она во сне видела одно: мама вставала с лавки и шла к печи, и Таня по сну говорила ей «мама, ты не вставай, я сама», а мама в ответ кивала и всё равно шла. Сон был короткий, и к двум часам Таня снова открыла глаза, и больше до утра не спала.

Двадцать третьего августа сорок второго года в шесть пятьдесят восемь восьмёрка эскадрильи поднялась с калачинской полосы.

Цель утром — переправа у Перекопской, по тыловым колоннам у второй нитки. На прикрытии — пара Як-1. Зенитки у переправы работали средне. Боя в воздухе не было. По моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в левое крыло, без задева тяг. У Морозова — пробоина в фюзеляж, у Гладкова — в стабилизатор. У Шестакова — две в крыло.

Сели все восемь к девяти сорока.

Я вылез из кабины. Прокопенко был у моторного отсека. Он молча открыл рундучок у задней лапы, вынул кусок белой ветоши, протянул мне.

— Козырёк протереть, Алексей Петрович, — он протянул ветошь, не глядя.

Я козырёк за вылет не пачкал — он был чистый, как обычно после первого утреннего. По нашему привычному ритму ветошь Прокопенко мне подавал только после второго вылета, к концу дня, когда от копоти и солярки на козырьке шёл серый налёт. Утром — никогда.

— Спасибо, Григорий Тихонович, — я взял ветошь, провёл по козырьку раз, второй.

Козырёк был чистый, ветошь после двух движений осталась белой. Я её сложил, отдал обратно. Прокопенко её взял, убрал в карман своей рабочей куртки.

— На завтра — две работы. По правому крылу — заклеить. По шасси Шестакова — гидравлику посмотрю, там что-то идёт неровно.

— Понял, Григорий Тихонович, — я сделал короткую пометку себе в голове по семёрке и принял ответную форму.

Он коротко мотнул головой и пошёл к семёрке. Я постоял у машины секунд пять, потом пошёл к землянке.

По дороге у меня прошла короткая мысль: Прокопенко знает. Не про сегодняшнее утро, а про вчерашнее. По разговору на построении вчера в полдень, через Морозова. И сегодня он мне ветошь подал — не по привычному ритму, а на полтона раньше. Это был его жест, без слов.

Я к землянке подошёл. Михаил уже шёл по полосе с задней кабиной, нёс шлемофон в руке. Сводка по сегодняшнему утреннему вылету у меня складывалась обычная: восьмёрка, цель, зенитки, пробоины, без потерь. По расписанию на день — второй вылет к четырнадцати, по запасной цели.

К десяти утра я был в землянке, у рабочей тетрадки.

К полудню по полку прошло сообщение от Кравцова: над Сталинградом с самого утра идёт массированная бомбардировка, по сводке 8-й ВА — небо на юго-востоке к двенадцати дня уже стоит в дыму. Полку — готовиться ко второму вылету по плану.

Я вышел из землянки, посмотрел на юго-восток. По горизонту, за изгибом дальней лесопосадки, шло низкое серо-чёрное пятно. Это было не облако. Это было зарево, в дневном свете тусклое, видимое как тёмный наплыв на ясном небе.

Я постоял у двери минуту. По правому плечу у меня шёл августовский тёплый ветер с Дона. В землянке у Ярошенко за стенкой шёл обычный мерный стук — сегодня по гайке Гладкова. У дальнего конца аэродрома собака залаяла два раза и стихла.

К второму вылету я был готов как обычно. Михаил у задней кабины уже стоял с шлемофоном, Прокопенко у моторного отсека закончил утреннюю работу. По полосе шёл лёгкий пыльный ветер с юго-востока, оттуда же, откуда тянулось тёмное пятно по горизонту.

Глава 22

«Двадцать третье»

Шестаков у фюзеляжа своей машины постукивал костяшками правой ладони по обшивке у бортового номера — два раза справа, два раза слева, один раз посередине.

Я этого его жеста сегодня не видел; мне его обронит Прокопенко к вечеру, в технической палатке. Это была его старая ритуальная отметка перед вылетом, шла с лета сорок первого, по самолётам трёх серий, на четырёх аэродромах. У Шестакова в полку этот жест был известен Гладкову, Прокопенко, Хрущу и Ярошенко; я в первой эскадрилье его знал издали, не по близкой работе. Сегодня в три ноль восемь, по словам Прокопенко, Шестаков выполнил его ровно — два, два, один. Как обычно.