Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 21

— Лови его на кухне! — азартно ревел отец. — Заходи слева! Отрезай от коридора!

Отрезать от коридора не удалось. Паскаль проскочил у меня между ног, чиркнув хвостом по ботинку, вильнул в прихожую, и там его ждал подарок судьбы. Входная дверь какого-то дьявола оказалась приоткрытой. То ли забыли закрыть за мной, то ли специально кого-то ждали.

Незапертые двери сегодня определённо складывались в тему дня.

Зелёный зад с крыльями просочился в щель и исчез. Отец с рёвом рванул дверь на себя и вывалился на лестничную клетку. Я выскочил следом, и уже на площадке услышал за спиной мамино слабое «Лёша, куда вы⁈».

Мы бежали вниз. Где-то на нижних пролётах цокали по ступеням когти, отец грохотал ботинками пролётом ниже, перепрыгивая через две ступени с совком наперевес, и я нёсся за ним, держась за перила и стараясь приземляться на здоровую ногу.

На четвёртом этаже у меня в кармане зазвонил телефон.

Рефлекс сработал раньше здравого смысла. Я выудил трубку, ткнул в зелёное и зажал её плечом, не сбавляя хода.

— Михаил Алексеевич!!! — ударило мне в ухо Ксюшиным паническим голосом, на такой громкости, что я чуть не промахнулся мимо ступени. — Беда! Паскаль пропал! Клетка пустая, Саня забыл убрать! Мы всё обыскали, но потом… До нас дошло. Рахат-лукум, который к чаю, он сожрал, коробка пустая! Мы тут подумали… Михаил Алексеевич, мне кажется, он к вам в казан залез! Вы там будьте аккуратнее, вдруг он выскочит!

Пролётом ниже грянул металлический лязг, посыпалась штукатурка. Отец промазал по беглецу и снёс совком угол стены. Мимо меня проскакали белые крошки.

— Да знаю я, Мельникова! — рявкнул я в трубку. — Знаю! Выскочил уже! Он сейчас прямо передо мной бежит! По лестнице! Всё, отбой, я занят!

— Он ЧТО⁈ Ребята, он у Михаила Алексеевича! Он там!

В трубке на заднем плане грянуло Санино «да ладно!», следом каркнуло требовательное «Трибунал! Судить перебежчика трибуналом!», и я понял, что поисковый штаб в полном составе.

Дослушивать я не стал, сунул телефон в карман. В голове мельком отметилось, что теперь хотя бы моим не придётся его искать.

Внизу беглеца ждал тупик.

Тяжёлая дверь с домофоном была закрыта, и открыть её самостоятельно Паскаль не мог при всех своих способностях. Он с разгону ударился в железо, отлетел, метнулся вправо, влево, понял, что деваться некуда, и забился в угол.

Там он сжался в комок, часто дыша и даже не пытаясь маскироваться. На маскировку у обожравшегося беглеца уже не оставалось сил.

Даже с лестницы было видно, как ходит ходуном его раздутый бок. Загнанный зверь в углу, страх в чистом виде, без примесей. Такое я за свою практику видел сотни раз, и всегда от этого зрелища у меня внутри что-то щёлкало.

— Попалась, — выдохнул отец, сходя с последней ступени.

Он надвигался на угол медленно, дыша, как после кросса, и глаза у него горели азартом, которого я у своего отца никогда не видел. Совок пошёл вверх.

— Сейчас я из тебя, мразь зелёная, коврик сделаю…

Дальше я перестал думать. Сработало то, что нарабатывается десятилетиями у операционного стола, когда у пациента падает давление и на размышления времени нет.

Я оттолкнулся от перил, в два шага перекрыл площадку, прокушенная икра полыхнула так, что в глазах поплыло, и в момент, когда совок пошёл вниз, моя ладонь легла отцу на запястье и намертво заблокировала удар. Совок замер в считаных сантиметрах от зажмуренной зелёной головы.

— Ты чего, Мишка⁈ — отец рванул руку, не понимая. Силы в нём было много, но рычаг и захват были мои. — Пусти! Чего ты мне не дал её прихлопнуть⁈ Ты глянь, какая здоровенная! Она мать до приступа довела!

— Отец, — голос у меня сел на октаву ниже. — Папа. Посмотри на меня.

Он посмотрел и осёкся.

Не знаю, что он увидел в моих глазах. Я держал его запястье, говорил тихо и раздельно.

— Остынь. Немедленно. Это живое существо. Оно наелось торта и умирает от страха. Мы не забиваем животных железными совками.

Отец моргнул. Ещё раз. Рука под моей ладонью обмякла, азарт вытекал из него на глазах. Он перевёл взгляд на угол. В углу, вжавшись в бетон и прикрыв голову передними лапами, трясся перепачканный кремом Паскаль, одно крыло у него нелепо топорщилось. Страшного в нём было ровно столько же, сколько в ёлочной игрушке.

— Ну да, — севшим голосом сказал отец и опустил совок. — Живое. Оно ж… живое, ёлки.

Он посмотрел на совок в своей руке так, будто увидел его впервые, и его крупно передёрнуло.

— Господи. Миш. Я ж чуть его не убил. Вот этой вот железкой, живую тварь. Я ж котов люблю, я видосы про них смотрю каждый вечер. Что на меня нашло-то, а?

— Адреналин на тебя нашёл, — я осторожно вынул совок из его пальцев. — Ты решил, что этой штукой напугали твою жену, и пошёл защищать семью. Это нормальная реакция, пап.

Он потёр лицо обеими ладонями, и из-под ладоней донеслось:

— А чего он огромный-то такой? И… он же сказал что-то. Человеческим голосом. Или мне уже мерещится?

— Не мерещится. Порода такая, копирует звуки, как попугай, он телевизора наслушался. Потом расскажу подробнее. Сейчас иди наверх, к маме, — я развернул его за плечо в сторону лестницы. — Сейчас ты ей нужнее. Дай воды, накапай корвалола, тридцать капель, посчитай пульс. Скажи, что мы справились и всё кончилось. Справишься?

— Справлюсь, — отец кивнул, помолчал и добавил, уже поставив ногу на ступень: — Ты это. Хорошо, что перехватил. Спасибо.

И он тяжело пошёл наверх, постарев лет на пять. Я смотрел ему вслед, пока за поворотом перил не исчезла его спина, и думал, что впервые в жизни командовал собственным отцом. Судя по тому, как легко он подчинился, голос старика Покровского пережил перенос без потерь.

Я повернулся к углу.

Паскаль решил, что настал его черёд, и на всякий случай прикинулся бетоном. Получилось у него погано, серый цвет шёл пятнами, поверх которых предательски розовели кремовые разводы.

Я взял его за шкирку и поднял на уровень глаз. Весил паразит как хорошая гиря, изнутри него булькнуло.

— Ты что здесь делаешь, вредитель? — спросил я. — Какого лешего ты за мной увязался? Ты понимаешь, что ты сегодня устроил?

— Торт! — пискнул Паскаль, растопырив лапы и болтаясь в моей руке всем своим раздутым существом. — Лукум! Сладкое, доктор! Я не хотел! Оно само!

— Само, — я встряхнул его, и внутри снова булькнуло. — Кило лукума само, торт сам. А ну рассказывай по порядку, как ты…

Договорить мне не дал телефон. Он разразился звонком, требовательным и длинным, и я, не глядя, выудил его свободной рукой. Ксюша, наверно опять. Сейчас начнётся: как он, где он, цел ли, поймали ли, кормить ли Пухлежуя успокоительным.

Я ткнул в зелёное и гаркнул в трубку:

— Я ЗАНЯТ!

Сбросил, и сунул телефон обратно в карман. Совесть кольнула, я пообещал себе перезвонить ей и вернулся к допросу.

— Значит так, — Паскаль повис в моей руке с видом кающегося грешника и зачастил: — Доктор, я всё скажу! Я сладкоежка! Больной, натурально больной! У меня как сахар рядом, так крышу сносит начисто! В лаборатории нам наверно глюкозу в награду давали, за выполненные задания, понимаете? Условный рефлекс! Я не соображал, что делаю, я как в тумане был, я…

Договорить ему снова не дали. На этот раз домофон.

Он пискнул, лязгнул замок, и дверь открылась. В подъезд, спиной вперёд, втягивая за собой тележку с авоськой, вошла старушка в плюшевой жилетке и цветастом платке, из тех несокрушимых бабушек, на которых держатся все подъезды страны. Она развернулась вместе с тележкой и оказалась с нами нос к носу.

— Здрасьте, — сказал я на автомате.

— Здрасьте, — сказал Паскаль на том же автомате, вися у меня в руке.

Пауза вышла звенящая. Бабушка застыла и вытаращила на нас глаза.

Взгляд её медленно прошёл по мне, спустился по моей руке и остановился на зелёном крылатом существе размером с кошку, которое только что вежливо с ней поздоровалось. Мы с Паскалем скосили глаза друг на друга, и в обоих взглядах читалось одно и то же слово — ПРОВАЛ!