Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 19

В запертой ли, кольнуло меня. Я вспомнил Санину манеру закрывать замки одним пальцем и велел себе не накручивать. Праздник же. У родителей годовщина. Всё хорошо.

Мы вернулись за стол, отшутились, налили по новой. Мама пошла на кухню за компотом.

Крик раздался опять.

Кричала мама, и от этого крика у меня внутри всё оборвалось. Она вылетела из кухни, белая как скатерть, прижимая ладонь к груди, и осела на подставленный отцом стул.

— Там… — она хватала воздух ртом. — Там ящерица! Огромная! Зелёная! На столе, прямо возле хлебницы! Я потянулась, а она как прыгнет!

Отец переменился в лице мгновенно. Добродушный бородатый гик исчез, у стула стоял собранный мужик с тяжёлым взглядом.

— Где? — коротко спросил он, уже разворачиваясь. По дороге к кухне он выдернул из подставки в коридоре металлический совок на длинной ручке и перехватил его, как биту.

Я пошёл следом, и нехорошее предчувствие шло в ногу со мной.

Кухня встретила нас всё той же пустотой. Отец, сопя, посветил телефоном под шкафами, отодвинул хлебницу, заглянул за плиту и в зазор у трубы.

— Ушла, зараза, — процедил он и опустил совок. Потом покосился на дверь в зал и понизил бас. — Слушай, Миш. Тут такое дело. Мать месяц назад на даче ужик тяпнул, за палец, когда она клубнику полола. Ужик, ерунда, а ей так плохо стало, что скорую вызывали, еле откачали. С тех пор у неё на ящериц и змей фобия, трясёт от одного вида. А пугаться ей нельзя категорически. Сердце у неё, сам знаешь какое.

— Знаю, — сказал я. И даже больше, чем ты думаешь, договорил я про себя, потому что в той, другой жизни это самое сердце я знал по выпискам, кардиограммам и одному страшному звонку, о котором вспоминать себе запрещал.

— Ну вот, — отец потёр бороду. — Ты пока молчи про ящерицу, я скажу, что померещилось. Хотя откуда в квартире ящерица, не пойму. Форточки с сетками, я сам весной перетягивал.

— Может, с балкона, — предложил я. Версию с балконом я не одобрял сам, но отцу требовалось хоть какое-то объяснение, а правду выкладывать было рано.

— Может, — с сомнением согласился он. — Ты вот что. Ты же по зверям у нас. Если эта зелёная зараза ещё раз мелькнёт, ты уж среагируй по-своему, по-профессиональному. А то я совком, боюсь, только сервант расколочу.

Он ушёл в зал успокаивать маму, а я остался на кухне. Постоял. Потом присел на корточки и негромко, сквозь зубы, сказал в тёмную щель под кухонным гарнитуром:

— Паскаль. Это ты? Выходи. Я не сержусь. Пока не сержусь.

Тишина. Я потянулся эмпатией и упёрся в пустоту. Толку от этого не было никакого. Обычного зверя я бы почуял за стеной, но Паскаля моё чутьё не видело в упор даже с полуметра, пустота была его родной стихией.

— Если ты здесь и напугаешь мою маму ещё раз, — сообщил я, — от возмедия тебе не убежать.

Он не ответил. Я поднялся, велел себе успокоиться и признать очевидное. Может, и правда померещилось. Обоим. И котобоку, и маме. Бывают же совпадения.

Совпадения такими не бывают, отозвался во мне старый хирург, который за много лет не встретил ни одного честного совпадения.

Дальше праздник покатился своим чередом, только я в нём уже участвовал вполуха. Я ел, поддакивал, смеялся в положенных местах, а сам прислушивался к каждому шороху из кухни и коридора. Нервы были натянуты.

Мехалина, кстати, разделяла мою настороженность целиком. С Ваниных колен она больше не слезала ни за какую ветчину, сидела, вжавшись в хозяина, и оба глаза у неё безостановочно обшаривали плинтусы. Раз за разом её взгляд цеплялся за угол у кухонной двери, и всякий раз, проследив за ним, я ничего там не находил. От этого «ничего» становилось только тревожнее.

После горячего мама хлопнула в ладоши и объявила подарки.

Начал отец. Он с загадочным видом удалился в спальню и вернулся с бархатной коробочкой, внутри которой на подушечке лежал кулон, золотая капля с зелёным камнем на тонкой цепочке.

— Свет, ну, с годовщиной, — сказал он, отчаянно смущаясь. — Тридцать пять лет ты меня терпишь. Камень под твои глаза выбирал.

Мама ахнула, расцеловала его и тут же потребовала застегнуть цепочку у неё на шее. Пока отец сражался с замочком, она вручила ответный подарок, плоскую коробку в строгой чёрной бумаге. Отец надорвал обёртку и издал звук, который я последний раз слышал от Сани при виде эфирографа.

— Коллекционка! — взревел он на всю квартиру. — Юбилейное издание! Свет! Ты же говорила, что это деньги на ветер!

— Деньги на ветер и есть, — со вздохом подтвердила мама. — Но раз в тридцать пять лет можно.

— Тут артбук! Тут фигурка вождя орды! Мишка, ты понимаешь, что это такое⁈

— Смутно, пап.

— Эх ты. Ничему я тебя не научил. Двадцать лет человеку, а он вождя орды в лицо не знает. Вот выйду на пенсию, засядем с тобой на даче, я тебе расскажу.

— Договорились, пап.

Мама и тётя Лена переглянулись с одинаковым выражением, в котором смирение много лет назад победило всё остальное.

Дядя Володя с тётей Леной подарили триммер для дачи, солидный, в фирменном кейсе, и мужская половина стола немедленно провалилась в обсуждение лески, ножей и кромки вдоль забора. Отец с дядей успели поспорить, чем брать крапиву за баней, и сошлись на том, что по такой крапиве нужна не леска, нужен диск, а лучше два, и мама с тётей Леной вернули их за стол только обещанием чая. Варя с Ваней преподнесли набор силиконовых форм для выпечки, и мама тут же пообещала опробовать их на шарлотке.

Ваня, к моему удивлению, тоже подготовился. Он вытащил из рюкзака самодельную открытку, на которой был нарисован улыбающийся шар с ушами, и подписано «35 лет. Мехалина поздравляет». Мама растрогалась чуть не до слёз и пообещала повесить на холодильник.

Настала моя очередь. Я сходил в прихожую и внёс казан, держа его перед собой в обеих руках.

— Ого! — стол оживился.

— Это от меня. С годовщиной, — я водрузил чугунную махину в центр стола, предусмотрительно сдвинув салатницы. — Для дачи. Мне сказали, что главное на даче плов, а я спорить не рискнул.

Отец приподнял крышку, заглянул внутрь и расплылся.

— Чугун! — с чувством пробасил он, оглаживая бок казана. — Литой! Ты смотри, и рис! Свет, глянь, девзира настоящая, ферганская! Всё, решено, на следующих выходных зову Володьку, ставим казан на летнюю печку и делаем плов по всей науке. Ну, сын. Ну, угодил.

Мама тоже подошла, положила ладонь на чугунный бок и прикрыла глаза с видом дегустатора.

— Хорошая вещь, — вынесла она вердикт. — Тяжёлая. У чугуна энергетика заземляющая, еда из него силу держит. Не то что эти ваши тефлоны.

— Вот! — Ксюшиными интонациями отозвалось у меня в голове, и я мысленно пообещал передать ей мамину рецензию слово в слово.

— А это что за коробочки? — мама вытянула из казана две восточные коробки и просияла. — Ой, рахат-лукум! Обожаю! Мы с папой в Турции когда были, в отпуске, я тогда его килограммами ела, помнишь, Лёш?

— Помню, — хмыкнул отец. — Чемодан на обратном пути помню, поднять не мог.

Мама потянула крышку первой коробки, заглянула внутрь, и улыбка у неё сделалась озадаченной. Она наклонила коробку над столом. На скатерть высыпалось облачко сахарной пудры. Больше в коробке не было ничего.

— Пустая, — удивилась она и взялась за вторую. — И эта… тоже пустая?

За столом повисла пауза, а потом дядя Володя грохнул кулаком по столу и загоготал так, что зазвенел сервиз.

— Ну, Мишка! Ну, студент! — он вытирал выступившие слёзы. — По дороге всё и схомячил! Не удержался! Ох, не могу, коробки-то привёз, отчитался!

— Володя! — укоризненно одёрнула его тётя Лена, но уже смеялась сама. Смеялись все, даже Ваня оторвался от телефона и хрюкнул. Мама, отсмеявшись, погладила меня по руке и заверила, что коробки тоже очень красивые, а сладкое мне в моём возрасте нужнее.

Я сидел, улыбался деревянной улыбкой и половины не слышал. В ушах у меня щёлкали костяшки счётов. Коробки я лично укладывал в казан полными, вес их помнил в ладонях. Зелёное из ниоткуда на кухне. Ящерица у хлебницы. И вот теперь кило лукума, испарившееся из-под чугунной крышки.