Чужая траектория (СИ) - Северцев Андрей - Страница 56

— По всем участкам тракта сводки требуют, — прибавил Брагин, опускаясь на табурет и расправляя на колене смятый листок. — Наверху разбор. Мишин злой.

Сказано было ровно, без подробностей, как сообщают о дожде за окном. Мишина в этих словах не было, был только его гнев, переданный из третьих рук, и оттого, что лица за ним не стояло, гнев делался крупнее, чем если бы Аркадий видел его сам. Он не переспросил. Свод по его узлам рос, строка за строкой: к двенадцати он свёл три участка, к половине первого — все, выправил итоговую строку и перечеркнул черновую.

Пашка прошёл мимо его стола дважды — отнёс к светокопии чью-то кальку, на обратном пути забрал свою, — обронил вполголоса рабочее «у тебя готово?» и, получив «к часу будет», ушёл, не задерживаясь у листов. Имён не прозвучало ни с той, ни с другой стороны: два человека при срочной работе, и ничего сверх того. Аркадий отметил это и не отметил; за лето привык, что так теперь и будет.

Свод он отнёс наверх за четверть часа до срока, сдал в руки тому, кто собирал по участкам, и вернулся к себе. Запись второй аварии, которую обещали подвезти на сличение, ещё не дошла; он оставил под неё пустую графу в таблице и снова взялся за программу замеров, ту самую, под которую и размечал оси. Машины, для которой готовились эти замеры, ещё не существовало: её только начинали собирать на стапеле. А та, на которой проверять было нечего, осталась теперь где-то на активном участке трассы, дальше, чем в сентябре, и сводку по ней писали в кабинетах, куда Аркадий не поднимался.

Он провёл пальцем по пустой графе, оставленной под запись, и обводить её не стал: обводят то, что уже есть. Карандаш он положил вдоль кромки листа, ровно, и придвинул программу замеров ближе.

Суббота кончилась раньше будней, в два, как и обещали. Работа не кончилась. Он дописал программу до низа листа, обвёл последний пункт, чтобы в понедельник начать с него, и пошёл к выходу в общем потоке, ничем от него не отличаясь, рядовым инженером, отстоявшим рабочую субботу.

Запись пришла во вторник, рваная, с обрывом в конце; он сличил её с сентябрьскими за два дня и сдал сличение наверх через Семихатова. Разбор прошёл где-то над ним, в кабинетах, до которых он не поднимался: говорили, что Мишин резал коротко и зло, что виноватых по тракту подачи искали и одного не нашли, что срок третьей машины не тронули. До Аркадия всё это доходило пересказом, разбавленным, как вода из дальнего крана. Стендовую площадку, обещанную под демпфер, опять не дали — была занята другими работами, и когда освободится, не знал никто. С аварии прошло больше недели. Он работал по программе замеров и ждал железа, которого пока не было.

Вызов пришёл в понедельник, среди обычного дня, без подготовки.

Черток вошёл в комнату группы сам. Второй раз за весь год он переступал этот порог, и одного этого хватило, чтобы карандаши в комнате на миг замерли. От двери, не проходя дальше:

— Ефремов. В кабинет Главного. Сейчас.

И вышел первым, не дожидаясь. Комната проводила Аркадия взглядами; он чувствовал их спиной, пока вставал и снимал пиджак со спинки стула. Но вслух никто не отозвался: лишнего здесь давно не спрашивали.

В коридоре этажа руководства Черток молчал всю дорогу. Молчание было рабочее, не тяжёлое: человек шёл к себе по делам, по пути завернув отвести инженера, куда велено. Паркет был натёрт мастикой и блестел, за полукруглыми окнами лежал двор, и осенний свет полосами падал на пол. Шаги Чертока были тяжелее, и Аркадий подстраивался под них, чтобы не обгонять. У высоких дверей приёмной Черток остановился.

— Идите. Вас ждут.

И ушёл дальше по коридору, к своему отделу, оставив Аркадия одного. До этой минуты Аркадий успел понять только одно, и понятое не успокаивало: разбор был и прошёл без него, значит, зовут не за разбором. Значит, за чем-то, к чему по дороге не подготовишься. Под рёбрами потянуло коротко и отпустило. Он толкнул дверь.

Секретарша за столом приёмной, не поднимая головы от бумаг, качнула пером в сторону второй двери: проходите. Он вошёл.

После тесной комнаты группы кабинет казался слишком просторным. Длинный стол заседаний тянулся через половину помещения, мест на дюжину, и был пуст: ни бумаги, ни стакана воды. Заседания не было; кабинет был рассчитан на многих, а стояли в нём двое.

Свет шёл из высоких окон, низкий и осенний, и ложился на пол длинными полосами. На шкафу у стены темнели макеты изделий, и семёрка стояла среди них; в простенке висел портрет Циолковского — борода, круглые стёкла, глаза мимо комнаты. Аркадий скользнул по нему взглядом и не задержался. Часов слышно не было.

За дальним столом сидел Главный, занятый бумагами.

Аркадий остановился у длинного стола, не дойдя до конца. Сесть ему не предложили, подойти ближе тоже; он остался стоять там, где встал. Главный поднял на него глаза на полсекунды, без выражения, как поднимают взгляд, чтобы сверить, тот ли пришёл, и вернулся к бумагам. Аркадий узнал этот короткий подъём: такой же взгляд скользнул по нему на платформе, год с лишним назад, в МИК. Тяжёлый, плотно сбитый человек; голос, когда он раздался, оказался ниже и глуше, чем помнилось, — хрипловатый, рабочий голос, привыкший не повышаться, оттого что и так слышат.

В руке у Главного ходил толстый карандаш, синий с одного конца и красный с другого: подчёркивал, ставил на полях птички, перечёркивал строку. Пока он ходил, нельзя было понять, чем человек занят больше — бумагой или вошедшим.

Сбоку лежала развязанная папка, и Аркадий узнал её прежде, чем отвёл глаза: сорок два листа, сведённые им начисто к первым числам октября, — тот экземпляр, что ушёл наверх. Поля пестрели пометками синим и красным, чужой рукой, местами по две-три на странице. Значит, читали. Он перевёл взгляд на окно и больше папки не касался.

— Вы Ефремов? — Главный головы не поднял. — Черток хвалит.

Это было не вопросом и не похвалой, а утверждением, под которое не оставили места для ответа. Аркадий промолчал.

— Покажите, что вы предлагаете.

Он начал докладывать стоя. Меры по своему участку он знал наизусть, перебрал их и в сентябре, и в отчёте, и сейчас держал коротко, не разворачивая того, что и так лежало в папке: демпфирование, разводка частот по узлам тракта, жёсткость в основании. Главный слушал не как Черток, без его привычных пауз, не оставляя тишины под взвешивание; и не считал встречно, как, говорили, считает Мишин. Он листал отчёт, черкал в блокноте своё, изредка ронял «угу», глаз не поднимая, и по этому «угу» нельзя было разобрать, слышит ли он вообще или просто отмечает, что доклад ещё идёт.

Аркадий говорил в эту неопределённость, не сбиваясь, держа темп. Раз он поймал себя на том, что подбирает слова так, будто за каждым может последовать вопрос, и заставил себя не подбирать, а просто сообщать, как сообщал теперь любые свои расчёты.

— Когда стенд? — Карандаш остановился впервые, на середине строки.

— Площадку обещают к ноябрю.

— Угу.

Карандаш пошёл дальше. Аркадий договорил до того места, где доклад кончился сам собой, потому что дальше шли сроки, которых он не решал. Главный дочёркал строку, свёл листы и закрыл папку, и руки его остановились второй раз за встречу, теперь насовсем.

— Работайте. — Он отложил карандаш. — Если будет третья авария, спрошу с вас.

Сказано было без нажима, без веса в голосе, как объявляют пункт расписания, который не обсуждают. И от этой ровности холодело сильнее, чем от любой грозы: грозу пережидают, расписание исполняют. Переспрашивать, что значит «спрошу» и за что спрашивать с рядового на участке, Аркадий не стал.

— Понял.

Главный уже вернулся к бумагам. Прощания не было; встреча кончилась тем же, чем шла: человек за столом был занят и тогда, и теперь. Аркадий вышел.

В коридоре, между дверью приёмной и лестницей, он на секунду задержался — поправить пиджак, который не нужно было поправлять. Под рёбрами стояла тяжесть, и была она не от испуга. Его не похвалили и не проверили. Его записали: за участком, лично, на уровне, выше которого в этих стенах не было ничего. Третья машина стала его машиной, чем бы она ни кончилась. Он одёрнул пиджак и пошёл вниз по лестнице, к своему этажу.