Чужая траектория (СИ) - Северцев Андрей - Страница 32

Гости разошлись и улеглись за полночь. Мать с Лялей устроили на ночь у Сенцовых через площадку, Колю — на раскладушке в кухне; их со Светланой оставили в её комнатке. В коммуналке всё постепенно стихло: где-то ещё прошли шаги по коридору, скрипнула дверь, потом загудели трубы в стене, ровно, как они гудят по ночам, и стало совсем тихо. В окно во двор-колодец не светило ничего, кроме слабого отсвета чужого окна напротив; над этажеркой в темноте едва угадывалась пожелтевшая фотография её отца в военной форме.

Они лежали под лоскутным одеялом, тихо, не касаясь ничего, кроме рук. Дом вокруг был полон спящими — за стеной, за площадкой, по всем углам тесной квартиры дышали во сне свои и приезжие, — и от этой полноты их с Светланой вдвоём в тёмной комнатке было особенно слышно. Светлана переплела свои пальцы с его. Рука у неё была тёплая, небольшая, своя — теперь уже своя, не первая и не чужая, как было когда-то. Они молчали, и в молчании было хорошо. Потом она сказала, негромко, прямо в темноту, без обиды и без вопроса, как говорят то, что давно решили про себя:

— Ты изменился, Аркаш. Я давно вижу. Только я тебя всё равно узнаю.

Он не отозвался сразу. Снаружи всё было ровно — рука в её руке, дыхание спокойное, — и внутри не было паники, как не было её и тогда, в июле, когда она сказала «ты другой». Тогда он замер от укола; теперь — нет. Он сжал её пальцы чуть крепче, и этого хватило. Узнаёт ли она его на самом деле — того, кто лежал рядом, — или говорит так, как говорят любящие, чтобы удержать рядом своё, неважно какое, — он не знал и не стал спрашивать. Её слова легли и стали отстаиваться, и под них он начал засыпать — тяжело, как засыпают после длинного дня, проваливаясь.

И во сне он был не здесь. Комнатка, и одеяло, и трубы за стеной перетекли во что-то другое, неуловимо, без границы, как бывает только во сне: то ли коридор, то ли давняя комната с книгами и приборами, лампа под потолком, запах не то бумаги, не то канифоли. И в этой комнате был Николай Иванович — старый, сутулый, в обвисшем кардигане, живой, как был, и Аркадий ничему не удивился, потому что во сне не удивляются. Наставник посмотрел на него поверх очков и сказал — не про будущее, не про дело, ничего важного, а ровно то, что говорил всегда:

— Холодно ведь. Оделся бы, простудишься.

И ещё что-то про чай, про то, что чайник остыл, — и Аркадий хотел ответить, но уже не успевал, потому что комната таяла. Голос был спокойный, заботливый, домашний — голос человека, который умер за день до того, как для Аркадия всё началось, и приходил теперь только так, во сне, из мира, которого нет нигде, кроме его головы. Он потянулся за этими словами, чтобы удержать, — и не удержал; осталось только что-то простое и неуместное, про чайник.

Он проснулся в темноте, не понимая сразу, где. Двор-колодец в окне, трубы в стене, тёплое плечо Светланы рядом, её ровное дыхание. Пятница, серое утро ещё не настало. Он лежал и смотрел в потолок, и сон уходил из него быстро, как вода в песок, оставляя только то простое и неуместное — про чайник, который остыл. Странно было, что заботливый голос приходит вот так: не наяву, где его уже нет и быть не может, а в темноте, из ниоткуда, и говорит про чай.

Он был женат. На женщине, которую любил по-настоящему, сам, от себя; которая спала сейчас в полушаге от него, переплетя с ним пальцы. У неё было право на всё в этой их общей жизни — на его дни, на его молчание про работу, на его усталость, на детей, которые, может, ещё будут. На всё, кроме одного. Кроме того, что снилось ему минуту назад и таяло теперь. Этого он не расскажет никому — ни Светлане, ни матери, ни Ляле, ни Пашке, никому из тех, кто сегодня сидел за тесным столом и пил за его счастье. Глубже всего он врос в эту жизнь именно сегодня, расписавшись чужой фамилией и взяв жену, — и в ту же ночь к нему пришло из ниоткуда то, что он не разделит с ней, как бы ни любил. Он закрыл глаза. За стеной ровно гудели трубы.

Глава 13. Закрытый указ

Переезд занял один вечер. Светлана приехала с двумя чемоданами и клетчатой сумкой, перетянутой бельевой верёвкой, а он перенёс из холостяцкой комнаты на этаж ниже и в другое крыло то немногое, что было своим: книги, бритвенный прибор, две рубашки, тетради. Семейный коридор оказался тише и плотнее студенческого — двери ближе одна к другой, за некоторыми детский плач или шаги, домашнее хождение взрослых людей, которые знают, что у Петровых из тридцать второй опять течёт кран и что Гущины ложатся поздно. Комната была метров двенадцать. Узкая, одно окно, зато с балконом, на котором прежний жилец оставил деревянные решётки под цветочные горшки.

Светлана расставляла вещи с методичностью лаборантки — сначала нужное, потом остальное. Он не лез под руку. Ему было всё равно, с какого края лежат полотенца, а она знала, что ей важно, и делала молча.

— Лампу сюда поставлю, — сказала она, примеряя зелёный абажур к тумбочке у изголовья. — Чтобы тебе по вечерам считать, а мне не мешало.

— Поставь.

Лампа была такая же, как у всех инженеров в корпусе, — он давно собирался купить и не купил, а теперь она появилась сама, из её прежней жизни. К ночи в комнате стоял её порядок: репродуктор на полке, рядом стопка книг, лампа на тумбочке. За окном темнело рано, к половине пятого наступала зимняя ночь, и репродуктор делался главной живой вещью в комнате: бормотал что-нибудь, пока они ужинали, пока она штопала, пока он раскладывал бумаги на углу стола.

Этот дом он строил сам. Не доставшуюся по распределению койку, не чужую квартиру на Таганке — свой, с нуля, с зелёной лампой и репродуктором. И всё-таки в нём оставалось что-то не до конца своё, тонкой подкладкой, которую он давно научился не трогать.

Пашка заглянул в первый же вечер, оглядел комнату, бросил, что тесновато, но это не общага, и убежал к Косте — обживайтесь.

За первые две недели работа в отделе так и шла на убыль. Кошкин выдавал её мелкими порциями: пересчитать нагрузки на распределительном блоке по другой схеме, переписать раздел в отчёт. То, что делается руками, без головы, просто чтобы день был занят, а отчётность не стояла. В зале вполголоса говорили про следующее изделие. Тяжёлый спутник, Объект Д, срок к весне или к лету. Конкретики не было, только осторожные реплики за обедом: кто-то упоминал терморежим, кто-то ориентацию — и тут же сворачивал, не его уровень, не его допуск. Аркадий слушал и запоминал, кто за каким концом задачи стоит.

В среду восемнадцатого по коридорам прошло, что Черток стал лауреатом Ленинской премии за Спутник. Кошкин обронил это за обедом, между делом, положив вилку на край тарелки, тоном, каким говорят о решённом и правильном. Кто-то за столом добавил, что и других отметят — отдельно, по закрытому указу, что в субботу соберут своих по спискам, — и сразу перевёл разговор на столовские щи, ставшие к зиме совсем жидкими. Аркадий доел и понял, что слух про субботу, ходивший с начала недели, не слух.

Двадцать первое декабря было субботой и рабочим днём. С утра зал стоял почти полный, хотя все знали, что к двенадцати придётся идти. Объявление спустили в четверг через начальников групп, без записки на доске: собраться в актовом зале Дома культуры предприятия, пропуска при себе, форма рабочая.

Зал был небольшой. Большая комната с рядами деревянных стульев, красный стол в президиуме, два портрета на стене — Ленин и, рядом, тот, кого Аркадий узнал по очкам. Стулья заполнялись быстро и без шума. Никаких посторонних в галстуках, никакого оркестра — только свои, с пропусками, без чужих. Когда двери закрыли изнутри, зал сделался тихим и деловым, как перед оперативкой.

Аркадий сел в середине, между двумя инженерами из соседнего отдела. Впереди мелькал затылок Кошкина в очках с тонкой металлической оправой. Сосед слева, пожилой, с прокуренными пальцами, наклонился к уху и шепнул, кивая на стол: «Сегодня, говорят, и наших из отдела систем управления зачитают». Аркадий отозвался коротко, что, наверное, да. До начала ещё переговаривались вполголоса; потом, без команды, всё стихло — у стола задвигались, и зал услышал.