На погребенных углях (ЛП) - Коув Келли - Страница 55

С этим проклятым ошейником, который я до сих пор не смог снять, не причинив ей боли.

Он намертво спаян под волосами на затылке. Я видел шрам, который он оставил.

Должно быть, ей было больно. Больно бежать через снежную бурю, ломать запястье и слышать мои слова.

Блядь…

Что я натворил?

— Отдохни, Рохан, — тихо говорит Ассея и выходит.

Я остаюсь сидеть, глядя, как под мехами медленно вздымается её грудь.

На ней одна из моих туник. Я переодел её с закрытыми глазами, стараясь не смотреть, хотя прежде не раз видел её обнажённой в купальне. Теперь это казалось неправильным. Я больше не имел на это права.

Помедлив, осторожно кладу ладонь ей на голову и медленно глажу по волосам. Взгляд невольно останавливается на косах.

Она пыталась заплести их сама, потому что я перестал это делать.

Горло болезненно сжимается.

Она мучилась с ними, иногда разделяя волосы на четыре пряди вместо трёх. Густые, длинные, непослушные, они вились, словно языки пламени. Мне всегда нравилось заплетать их.

Но я перестал.

После того собрания я избегал её. Видел, что ей больно, но убеждал себя, что так правильно. Нужно было думать о долге, о клане, готовить людей к Играм и к тому, что ждёт впереди. Нельзя было позволить чувствам затуманить разум.

Вместо этого я повёл себя как последний идиот.

Нет никакой чести в том, чтобы прогнать женщину в снежную бурю. Нет никакой чести в том, чтобы сделать ей больно.

Так не поступают.

Так не поступаю я.

Я не хотел, чтобы она уходила. Просто позволил гневу взять верх и едва не убил её.

Я с силой тру лицо кулаками.

Она тихо стонет, и я мгновенно подаюсь вперёд, всматриваясь в её лицо в надежде, что она откроет глаза.

Но она не просыпается.

Тяжело вздохнув, я осторожно расплетаю её косы и заплетаю заново, насколько это возможно, пока она лежит без сознания.

Потом пытаюсь напоить её бульоном, но ошейник почти не оставляет такой возможности. Я лишь смачиваю ей губы, понемногу вливая тёплый бульон, и осторожно дую, помогая проглотить.

Не сразу, но она тихо стонет, сглатывает, и её тут же разбирает кашель.

— Тише… Я здесь.

Никогда прежде мой голос не звучал так мягко. Когда-то я бы возненавидел себя за это, но не сейчас.

Я осторожно растираю ей грудь, помогая отдышаться, пока кашель наконец не стихает и она снова не погружается в глубокий сон.

Потом я просто сижу рядом, не думая ни о разбросанных по полу волосах, ни о драконах, ждущих снаружи, ни о том, что позже всё равно ложусь рядом, обнимая её, чтобы согреть.

Хотя прекрасно понимаю. Защищать её нужно не от холода, а от меня.

У неё жар.

Её бьёт дрожь, пока Ассея пытается напоить её лекарством, но большую часть она тут же откашливает.

— Бедняжка, — вздыхает Ассея, заглядывая в кружку. — Она и сама справится, но с лекарством поправится быстрее.

Я осторожно вытираю ей лоб влажной тканью. За последние два дня я почти не спал и совсем выбился из сил, но отдыхать не могу. Пока она лежит здесь без сознания, всё остальное перестало иметь значение.

— Я сам дам ей лекарство. Просто оставь его здесь.

Ассея ставит кружку на стол.

— Я принесла суп. Постарайся хотя бы немного поесть.

В ответ я лишь неопределённо мычу.

С тех пор как Эльфийка заболела, я не смог проглотить ни куска. Стоит взглянуть на еду, как горло сжимается.

— Тебе тоже нужны силы, Рохан.

Я знаю, что она переживает за меня, но сейчас для меня существует только Эльфийка.

— Поем.

Ассея грустно улыбается.

— Не думала, что ты умеешь так убедительно врать.

Я тоже не думал.

Она тяжело вздыхает, подходит, целует меня в макушку, словно ребёнка, и тихо выходит, оставляя нас одних.

Я снова смачиваю ткань, стираю пот с её лица, подбрасываю дров в огонь и возвращаюсь к кровати.

— Ну же, Маленькая Шептунья. Просыпайся. Дел накопилось столько, что ты потом ещё долго будешь на меня ворчать.

Она лишь глубже вздыхает, даже не пытаясь открыть глаза.

— Эскор скучает по тебе. Даже Дрогонах стал ворчать сильнее обычного.

Я перевожу взгляд на кружку с лекарством и понимаю, что другого выхода у меня просто нет.

— Только не сердись на меня.

Набрав в рот немного лекарства, я осторожно приподнимаю её голову и легко касаюсь губами её губ, терпеливо ожидая, когда она хотя бы немного приоткроет рот.

Ждать приходится долго. Наконец её губы едва заметно размыкаются, и я медленно вливаю лекарство, внимательно следя, чтобы она смогла его проглотить.

Сейчас это совсем не похоже на поцелуй. Я не чувствую ни смущения, ни желания. Всё, чего я хочу, — чтобы лекарство осталось внутри и помогло ей.

Снова и снова я повторяю это, пока кружка не пустеет.

Только тогда осторожно укладываю её обратно на подушку и кончиками пальцев провожу по щеке.

— Вот так. Теперь тебе станет легче.

Я убираю кружку и снова смотрю на неё. Её всё ещё знобит, по виску медленно скатывается капля пота.

Ассея говорила, что горячая ванна поможет сбить жар.

Убедившись, что вода готова, я откидываю меха, собираясь поднять её.

— Тунику я оставлю. Не волнуйся. Потом просто перестелю постель…

И тут мой взгляд цепляется за её руку.

На коже отчётливо проступают пять тёмных пятен.

Сначала я машинально пытаюсь стереть их ладонью, потом хватаю влажную ткань и начинаю тереть сильнее, но следы не исчезают.

Холод медленно расползается по груди.

Я осторожно поднимаю её руку ближе к свету и наконец понимаю.

Это не грязь.

Это синяки. Тёмно-лиловые следы от чьих-то пальцев.

Мой взгляд скользит выше. На предплечье ещё один синяк, гораздо больше. Я быстро беру вторую руку и нахожу ещё два.

Сердце начинает стучать всё сильнее. Я молча откидываю меха ещё дальше. На ногах тоже синяки. Один из них так похож на отпечаток сапога, что у меня перехватывает дыхание.

— Р… Рохан…

Я резко вскидываю голову.

Затуманенные зелёные глаза смотрят прямо на меня.

— Эльфийка…

Голос звучит так хрипло, что приходится прочистить горло.

— Я здесь.

Она едва слышно мычит, снова закрывает глаза, потом с трудом приоткрывает их.

Жар всё ещё держит её.

— Мне нужно, чтобы ты ответила на один вопрос. Хорошо?

— Х… хорошо… — бормочет она, едва понимая, что происходит.

Я медленно втягиваю воздух.

— Откуда эти синяки?

Она растерянно хмурится.

— Какие… синяки?..

— Вот эти.

Она бессильно поворачивает голову.

— Упала… наверное…

— Обо что?

Она долго молчит, словно собирая мысли.

— Я… всегда… падаю…

В памяти одна за другой всплывают её прежние истории: ударилась о колодец, споткнулась о ведро, рассекла лоб…

Но теперь я понимаю.

Такие синяки не появляются после падения.

Такие следы остаются, когда человека бьют.

Кто-то избивал её.

— Кто это сделал? Кто тебя ударил? — спрашиваю я, с трудом узнавая собственный голос.

Она долго молчит, а потом почти неслышно шепчет:

— Меня… всегда… бьют…

Что-то внутри меня обрывается.

Руки начинают дрожать сами собой.

— Эльфийка…

Но она уже снова проваливается в сон.

Я опускаю голову, до боли впиваясь пальцами в собственные колени, и крепко зажмуриваюсь, пытаясь удержать ярость, которая рвётся наружу.

Не сейчас.

Сейчас ей нужен я.

Но стоит ещё раз посмотреть на тёмные синяки, покрывающие её руки и ноги, представить, сколько их скрыто под одеждой, и я понимаю, что больше не смогу сидеть на месте.

Я уже распахиваю дверь, едва не сорвав её с петель.

Сон медленно отступает. Лицо согревает жар очага, на язык попадает какая-то жидкость. Я чувствую на коже тёплое дыхание, сглатываю, но меня тут же разбирает кашель.