"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ) - Дациери Сандроне - Страница 453

Поднимаю глаза на Джея.

– И?

Очевидно, он ожидает услышать продолжение.

– Это все.

– Тогда какие могут быть сомнения? – Джей отпивает еще пива. – Он явно виновен.

Глава 19

– Меня заставили его написать, – говорит Эрик Майерс.

На следующий день после разговора с Джеем я решила напрямую спросить про признание.

– Почему же вы сразу не сказали? Зачем было дожидаться окончания суда?

Поудобнее устраиваюсь на стуле у себя в кухне. В этот раз я закрыла Бабу́шку в спальне вместе с ее когтеточкой и игрушками, чтобы она не мешала мне проводить интервью.

– Я говорил, – с горькой усмешкой возражает Майерс. – Сказал об этом своему адвокату. Только от него толку не было.

– То есть ваш адвокат об этом никому не сообщил? Не подал жалобу?

– Нет, – хрипло бормочет Майерс. – Думаю, не видел смысла стараться. И все-таки это не значит, что я вру.

Охранник презрительно хмыкает, и Майерс, тут же ощетинившись, бросает на него злобный взгляд – максимум, что он способен сделать в своем положении.

– Хорошо, тогда расскажите мне, что случилось, – предлагаю я, открывая чистую страницу в блокноте. – Все с самого начала.

Скрестив пальцы, Эрик Майерс прижимает ладони к губам и после довольно долгого раздумья задает мне вопрос:

– Вам когда-нибудь приходилось не спать целые сутки?

Такого я точно не ожидала.

– Ну… естественно…

В конце концов, я училась в колледже – конечно, приходилось.

– Ладно.

Прикусив губу, Майерс готовится задать следующий вопрос, и мне становится не по себе – позволяя ему перехватить инициативу, я нарушаю главное правило журналистики. Помнится, один из моих преподавателей учил: «Интервью проводишь ты. Если вопросы начинает задавать интервьюируемый, считай, все кончено». Собираюсь было что-то сказать, однако Майерс меня опережает.

– А двое суток?

В памяти всплывает поездка в Ирландию с родителями незадолго до их развода. Вполне возможно, это была последняя отчаянная попытка сохранить брак. От путешествия у меня осталось не так уж много впечатлений: помню длиннющую очередь к какому-то камню, который надо было поцеловать, и приглушенные голоса родителей, каждый вечер ругавшихся в соседней комнате. Добирались мы туда долго и практически двое суток провели без сна. Так что да, приходилось.

– Трое? – продолжает Майерс, не дожидаясь, пока я отвечу.

Несколько секунд выжидаю.

– К чему вы ведете, Эрик?

Я пытаюсь вернуть себе инициативу, однако это не так-то просто.

– На вас орали когда-нибудь? – пальцами отбив по столу дробь, продолжает он. – Страшно, со злобой, без остановки?

Каждое слово Майерс произносит все громче, и охранник делает ему предупреждающий знак.

– Так, чтобы вы мыслей собственных не слышали?

Я молчу. Он, конечно, может принять мою реакцию за отрицательный ответ, однако на меня в самом деле орали. Крис орал так громко и с такой яростью, что все мысли в голове путались. «Я люблю тебя, твою мать! Ты что, не видишь? Без тебя мне нет жизни! И тебе без меня не будет!» В итоге мне пришлось подать в суд, чтобы ему запретили приближаться ко мне, а сама я теперь без антидепрессантов даже из дома выйти не могу.

– То есть вам не давали спать и орали на вас? – спрашиваю я и сразу понимаю, что невольно задала вопрос несколько свысока. Пыткой это, конечно, не назовешь, но орать на человека три дня подряд явно выходит за рамки «расширенных методов допроса». Так из кого угодно можно признание выбить.

– Вас когда-нибудь били ладонью по уху? – чуть ли не шепотом спрашивает Майерс. Мне приходится наклониться к самому экрану, чтобы расслышать его слова.

Качаю головой. Опять я в роли интервьюируемого!

– Вроде бы не так и страшно? – с кривой усмешкой спрашивает он.

Я молчу. Тебе не дают спать ночами, постоянно орут на тебя, лупят по уху… Действительно не так уж и страшно. Особенно учитывая альтернативу – когда тебя кромсают на части. Все это ерунда по сравнению с тем, через что пришлось пройти Николь Уайт и Ли Джонс, а возможно, еще и Амелии с Анджелой.

– Первый удар, в целом, не страшен, – продолжает Майерс, уперев локти в стол. – Пребываешь в легком изумлении, понимая, что копы будут тебя бить. Хотя, если подумать, в этом нет ничего удивительного.

Да, однозначно, ничего удивительного. Тем не менее я молчу.

– Второй раз выходит чуть больнее, – говорит он, сверкнув на меня глазами. – А не успеваешь ты опомниться, как прилетает в другое ухо. При этом орут на тебя все громче, – Эрик постукивает пальцами по столу. – После очередного удара комната начинает кружиться так сильно, что тебя вот-вот вырвет. Крики и удары продолжают сыпаться. «Это был ты! Ты знаешь, что это ты ее убил!» А ты все повторяешь: «Нет, нет! Это не я!» Клянешься, что никого не убивал.

Воцаряется гробовая тишина, словно поглотившая все остальные звуки, кроме его голоса. Хочется сказать что-то – «ладно» или «продолжайте», – но я не смею. Передо мной будто разыгрывается представление, и я опасаюсь ненароком разрушить чары.

– В какой-то момент перестаешь считать удары, – Майерс обращается уже не ко мне, а непонятно к кому, глядя куда-то в пространство. – Пол под ногами продолжает кружиться, звон в ушах перекрывает крики. Остается только боль – адская боль. И хочется одного – чтобы все это поскорее кончилось.

На секунду он закрывает лицо ладонями, а потом вновь поднимает на меня покрасневшие глаза.

– В конце концов, я сказал то, что они хотели. Я готов был сознаться в чем угодно. Просто написал все, как мне сказали, слово в слово, – глухим голосом продолжает Майерс. – В глазах двоилось, а я писал. Они придумали какую-то историю: мол, меня взбесило, что она надо мной посмеялась… – он качает головой. – Вот и все. Я написал признание под диктовку и поставил свою подпись.

Вновь становятся слышны все остальные звуки: у меня за окном раздается сигнал машины; у него за спиной, позвякивая ключами, проходит надзиратель; шкафоподобный охранник покашливает в кулак. Чары развеялись.

Майерс трет глаза руками.

– Под конец я не понимал, какой сегодня день. Помню, как смотрел в окно и пытался определить, садится солнце или встает. Я даже имя свое назвал бы с трудом, – он устало пожимает плечами – больше ему сказать нечего – и бесцветным голосом добавляет: – Наконец они дали мне поспать. Утром я сразу пожалел о том, что сделал, – он скрежещет зубами. – И буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Глава 20

Взявшись за дверную ручку, я вдруг понимаю – на крючке висит зимняя куртка Лэйни. Секунду раздумываю: неужели все так просто? Есть лишь один способ проверить. Не надеясь на удачу, я запускаю руку в боковой карман куртки и сразу нащупываю то, что так долго искала, – крошечный шлепанец, первый подарок Руби. Этот дурацкий сувенир Лэйни так и таскает на связке с ключами. Какая же я дура! Надо было сразу проверить, а не тратить время попусту! Что ж, лучше поздно, чем никогда. Крепко зажав ключи в кулаке, выхожу на улицу и чуть не задыхаюсь от холода – после нагретой камином комнаты это все равно что залезть под струю ледяной воды.

По голове, несмотря на шапку, бегут мурашки, порывы ледяного ветра обжигают лицо. Утопая в снегу, с трудом пробираюсь к машине и нажимаю на ключе кнопку замка.

Автомобиль не издает ни звука. Продолжаю отчаянно давить на кнопку – результата ноль.

– Ладно, – бормочу я себе под нос. – Открою ключом.

Неуклюже – в варежках очень неудобно – пробую вставить ключ в замок на двери, но ничего не получается, а сильно давить страшно, еще сломаю. Сам-то ключ подходит, только вот замочная скважина, похоже, покрылась ледяной коркой.

– Твою ж мать! – ору я в пустоту, безуспешно пытаясь соскрести лед варежкой.

Наклонившись, пробую отогреть замок своим дыханием – бесполезно. Может, поискать в доме какой-нибудь антиобледенитель? Нет, не стоит терять время, скорее всего, я ничего не найду. В отчаянии бью кулаком по корке льда на стекле – кусочек отламывается, однако открыть машину это мне все равно не поможет. Чем-нибудь разбить стекло? Ну, в самом крайнем случае.