Исход - Сысоева Юлия - Страница 12

– Надеюсь, – вздохнула я. – Немного кэша у нас все-таки есть, но он пользуется популярностью только где-то на севере. У нас все же есть провизия, есть топливный лимит от «бюро путешествий»… Очень хочется верить, что лимит не срежут на полпути. Будем экономить, Бог нас не оставит. Иди, Ангелина, скоро служба, надо передохнуть.

Уже около пяти лет, с тех же времен, когда МОСГ начал активную законотворческую деятельность, хождение наличных денег было под запретом, но они еще имели вес в серых зонах. Никто толком не знал, как выводить кэш и как его использовать там. Конечно, знали те, кто занимался этим подпольно, но никак не монахи. И монастырь с его обязательной прозрачностью счетов не мог себе позволить хранить что-то в чулках на черный день. С каждым годом счета юридических лиц подвергались все более строгому контролю и постоянным проверкам. А сопротивленцы еще и платили двойные налоги. Копить кэш стало уголовно наказуемым деянием, и настоятели монастырей не решались на такие риски, но кое-что все равно приберегали.

– Надо у Майкла спросить, есть ли у него средства. Он же к монастырю не имеет отношения, и его вряд ли заблокировали! – не унималась Ангелина.

– Ангелина, нам хватит. Мы не должны злоупотреблять добротой Майкла, это первое. Во-вторых, он свободный человек и не обязан разделять с нами весь ужас нашего положения. К тому же у Майкла ребенок, он может в любой момент отделиться от нас и уйти, возможно, он так и сделает. Поэтому прошу тебя, даже не намекай ему. Ресурс у нас пока есть. Я вообще не уверена, что решение Майкла идти с нами – правильное. Только, пожалуйста, пусть это останется между нами. У нас до прихода братьев чуть меньше трех часов, я, пожалуй, посплю, а то голова совсем не соображает. Скажи сестрам, что братья скоро прибудут. Ну, все, беги.

Ангелина умчалась, оставив меня одну в пустой машине. Думать ни о чем не хотелось. Я улеглась поверх одеяла на свободную кровать, закрыла глаза и погрузилась в зыбкую полудрему – когда видишь и слышишь, где находишься, но на самом деле спишь.

И я увидела Мэри. Здесь, у ручья, стоящую босыми ногами на камнях по щиколотку в студеной горной воде.

Боже, прошло семнадцать лет… а я так скучаю по своей Мэри, по моей фантазерке и озорнице. Все эти годы я так хочу обнять тебя, моя детка.

Мэри и Ангелина поразительно похожи. Если их поставить рядом, то они сошли бы за родных сестер. А может, это мое воображение такими их рисует. Наши чувства часто нас обманывают. Мы выдаем желаемое за действительное, играем в них как в игру. Когда я первый раз увидела Ангелину, то, кажется, остолбенела и несколько минут не могла вымолвить ни слова. Я ее увидела издали, ее встречала Ксения. И сразу узнала – по походке, по движениям… А потом увидела лицо, и у меня чуть сердце не остановилось. Откуда такое сходство? Ведь Хава выросла в хасидской общине, дочь еврейского народа. Может, все же кровь? Мой покойный муж – еврей. Слабое объяснение… Но, сколько я видела евреек, такого сходства с дочерью никогда не замечала. У Мэри и Ангелины даже ресницы одинаковые – густые, длинные, словно завитые кверху. Это редкая особенность, подобное пытаются наращивать искусственно, но натуральное выглядит совсем не так. Кто увидит девушку с такими ресницами, тот запомнит в первую очередь их. Попроси его описать внешность такой девушки, он скажет про ресницы и остановится. А остальное? Рот, губы, щеки, глаза наконец? Глаза спрятаны под ресницами, скажет, а всего остального не помню. Может, на самом деле все сходство – только в этом? Но Ангелина и Мэри одинакового роста, телосложения. У них схожая мимика, тембр голоса. А главное, они похожи внутренним мировосприятием, мышлением и каким-то инфантилизмом, если можно так сказать. А может, это просто детская душа во взрослом теле. Первое время я пряталась от нее, мне стоило больших усилий начать с ней общаться. А Ангелина тогда приняла это на свой счет, думая, что я холодна к ней…

Мысли оборвались, и я наконец провалилась в глубокий сон без сновидений, пока меня не разбудил звонкий голосок Ангелины:

– Матушка, едут, братия едут! Я тут дрон свой запустила, хотела Даниилу показать, как им управлять… Они уже минут через двадцать точно доберутся до нас, колонна с трассы свернула! – восторженно, быстро и возбужденно говорила Ангелина.

Я спросонок не сразу поняла, что происходит, первым делом ухватившись за слово «дрон». Сигнал опасности был распознан подсознанием мгновенно.

– Ангелина, немедленно убери дрон и больше не запускай его. Ты же прекрасно знаешь правила, если его заметят…

– Простите меня, матушка, больше не стану, – перебила меня она, поспешив признать вину и оправдаться одновременно. – Просто я подумала, что мы на горе и его не будут сканировать…

Ангелина прекрасно умела делать милое виноватое лицо, как у нашкодившего котика, который подлизывается к хозяину, чтобы избежать нагоняя.

– Я надеюсь, больше не вернемся к этому вопросу? – намного мягче сказала я, уже испытывая чувство вины за свой мимолетный гнев и раздражение.

Как-то Сарра едко подметила: «Ну да, Ангелина такая милашка, что на нее совершенно невозможно сердиться». Я тогда это запомнила и отметила у себя в памяти, насколько Сарра оказалась точна, и в то же время насколько ее саму злила моя снисходительность к «милашке Ангелине».

– Дай мне пару минут умыться, и пойдем встречать братию.

Я испытывала противнейшее состояние человека, заснувшего среди бела дня и вырванного из сна. Даже ноги отказываются идти, хочется безвольным мешком свалиться обратно на кровать и вновь забыться. Но больше всего меня смущало то, что я действительно позволяю Ангелине больше, чем другим. И мне хочется позволять, хочется выделять свою воспитанницу, но ведь это табу, запрет. Правила поведения в монастыре одинаковы для всех, включая меня саму.

Глава девятая

Братскую колонну уже заметили на горе. Она то показывалась из-за поворотов, то вновь скрывалась за холмами, стремительно приближая долгожданную встречу. После всего пережитого эта встреча казалась торжеством единения в любви, когда Христос является посреди всех собравшихся.

Отпустив первую радость встречи, стали готовиться к вечерней службе. Большой храмовый автобус братии сделался местом всеобщего сплочения. Там же стоял ковчег с мощами преподобного старца Ефрема Аризонского[21], который братья не могли не взять с собой.

Перед храмовым автобусом растянули шатры, чтобы все собравшиеся могли поместиться. Приготовления закончились, началась служба.

Когда же евангельские чтения дошли до повествования о тьме, накрывшей великий город Иерусалим, о церковной завесе, разодравшейся надвое сверху донизу, крыша храма-автобуса загудела. Откуда-то с северо-запада пришла буря с ливнем. Палатки надулись и захлопали, как паруса, словно уносясь на две тысячи лет в прошлое. Небеса возмущенно шумели и гудели так, что священники, читая службу, пытались перекричать стихию. Свечи дрожали от врывающегося под шатры напористого воздуха и тухли, испуская тоненькие струйки дыма. Снаружи властвовала тьма. В этот момент я подумала о том, что когда-то Евангельский первоисточник вдохновил Булгакова увидеть этот эпический момент пронзительно и очень точно.

Во время чтений о снятии Господа с Креста пришла тишина, особая, словно внезапно выключили звук. Небо оглохло и успокоилось. Свежо запахло пронесшимся весенним ливнем, мокрые и теплые горы вновь стали нежны и тихи, замерло все, даже птиц не было слышно. Гробовая тишина, которая наступила в миг положения Господа во гроб. Плач и рыдания, вынос и погребение будут уже в пятницу. Мир поставили на паузу.