Сын пекаря (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 4

— Сиятельный господин, — пекарь и его сын согнулись в униженном поклоне. — Мы ваши слуги. Просим милости сиятельного господина.

— Пекарь Тит, — глубоким басом пророкотал тот, обнюхивая принесенный хлеб и разламывая его на две части. — Пахнет гарью, пропечен плохо. И на вкус дрянь. Ты совсем разучился печь, негодяй? Да и легковат хлеб твой. Я сейчас не приму всю партию и наложу двойной штраф. Триста хлебов за свой счет привезешь.

— Не губите, господин, — взвыл пекарь. — Имейте милосердие! Я честный мастер! Нет за мной вины.

Марк, ненавидя себя, упал на колени и пополз к длинному одеянию, пахнущему аравийскими смолами. Он целовал край одежды, пока отец стенал, как наемная плакальщица на похоронах. Кровь прилила к лицу парня и молотками стучала в висках. Хотелось вскочить на ноги и бить, бить, бить кулаками по этой ненавистной роже.

— Ты знаешь правила, пекарь, — лениво процедил Афраний. — Ты должен сдать товар установленного качества и веса. Иначе быть тебе с битой шкурой и со штрафом в казну. Так было и при отцах наших. Не тебе порядок менять.

— Я большой хлеб из лучшей муки привезу доброму господину, — вымолвил все же Тит. Это была обычная цена за милость писца.

— Два хлеба, — высокомерно ответил Афраний. — Твой товар сегодня особенно плох, пекарь. Привезешь завтра к ужину. Проваливай.

— Но всегда был один, сиятельный господин, — робко произнес Тит, но его не удостоили ответа. Пятясь, они с сыном вышли из комнаты и прикрыли за собой дверь.

— Пошли зерно получать, — обреченно выдохнул Тит. — Беда, сын. Я не знаю, что будет, когда придут за налогом. Я не могу концы с концами свести. Будем от комнаты отказываться. В пекарне поживем.

— Рядом с ослом и рабом? — попробовал возмутиться Марк, но осекся. Могучие плечи отца опустились и задрожали. Пекарь смотрел в сторону, чтобы сын не видел его слез.

Хрисаргир (4) — налог, взимаемый раз в год. Его все платили. И пекари, и возчики, и даже проститутки. Он вроде бы небольшой, да только где одновременно всю сумму взять? И взимают его золотом и серебром. А кто тут в Субуре такую роскошь видел? Тут и бронзовые нуммии нечасто в руках держат.

— Придется к меняле идти, — мрачно сказал отец. — А он четвертую часть за размен возьмет, не меньше.

— В прошлый раз Крисп из харчевни осла продал, — вздохнула мама.

— Мы не можем осла продать, — недоуменно уставился на нее отец. — А где серебро взять, я и не представляю даже.

Марк вышел из комнаты, оставив отца с матерью обсуждать невеселые дела. Он уже взрослый, знает, каково это, когда сборщик налогов приходит. Вой на всю Субуру стоит. Лучше к живодеру в лапы попасть, чем к нему.

Марк закрыл за собой дверь и услышал:

— Привет, малыш!

Соседка Зоя перекрыла путь, выставив на обозрение обвисшие прелести. Потасканное лицо с сеточкой морщин, грудь много рожавшей женщины и фальшивая улыбка. Марк когда-то забавлялся с ней, но сегодня от одного вида Зои его бросало в дрожь. Бабе и тридцати нет, а она уже почти старуха. Слева двух зубов нет. Когда улыбается, это хорошо видно. Пьяный ухажер так заплатил ей за ласки.

— Чего не заходишь? — Зоя искательно заглядывала парню в глаза. — Принеси хлеба, и я тебя порадую. Или нашел кого?

— Я пойду, пожалуй, — пугливо отступил Марк, стыдясь сам себя. Взрослый мужик, а теряется. Не знает, что шлюхе сказать.

— Ну хоть мучного отсева принеси, — взмолилась Зоя, ухватив его за руку. — А лучше муки! Я детям пульс (5) замешаю. Не везет мне в последнее время. На той неделе немочь женская приключилась, не работала совсем. Помоги, Марк! Буду за тебя Исиду молить!

— Посмотрю, что можно сделать, — равнодушно ответил парень, отстранился и пошел по темному коридору.

За спиной раздался протяжный всхлип.

— Ты думаешь, я грязь, блудница? — в голосе Зои дрожала обида. — Наслушался попов и брезгуешь мной теперь?

Марк повернулся. Зоя стояла, прислонившись к дверному косяку. Ее губы тряслись, а по лицу бежали слезы.

— Я уважаемого корзинщика дочь. Да если бы не пираты, я бы так и жила в своей Ахайе. Честной женщиной была бы, замуж вышла. А меня продали, как скот. А потом, когда голодно стало, на волю отпустили. А я просила ее, волю? На кой-она мне? Я в богатом доме служила, сыта была, крышу имела над головой. А как заболела лихорадкой, так сразу свободной стала. Господин мой и добродетель свою потешил, и лишний рот из дома выгнал. А я выздоровела ему назло. Так лучше бы сдохла, чем так жить! А ты, говнюк, не смей на меня, как на ослиное дерьмо, смотреть! Ты обо мне не знаешь ничего! Ты моей жизнью не жил!

Марк разглядывал Зою и не узнавал ее. Блудница — это ведь и впрямь грязь, отхожее место, куда излишек семени сливают. Никто ее за человека не считает. Тем более, если рабыня бывшая.

— Я принесу, — кротко сказал он.

— Да пошел ты! — крикнула Зоя, захлебываясь слезами. Осеклась на полуслове, вскинула голову. — Что ты сейчас сказал?

— Принесу что-нибудь, — повторил Марк. — Просто так принесу. Не будешь мне должна ничего. Не тебе даю, детям твоим.

— Ты не шутишь? Исида пусть благословит тебя! — торопливо зашептала Зоя и потянулась к нему, но Марк уже шел вниз, балансируя на крутой скрипучей лестнице. За спиной затихал плач бесконечно уставшей женщины. Ей ведь тоже платить проклятый налог. Но она об этом еще не думает. Ей бы с детьми от голода не помереть.

Вечер на улице — то самое время, когда все выползают из своих нор. В инсуле тесно, грязно и темно. А в начале лета на улице диво как хорошо. Ушла дневная жара, можно посидеть на камушке и почесать язык с соседями. Можно поиграть во что-нибудь. А можно и просто помолчать, слушая всякий вздор и ругань баб через улицу. Тут такие затейницы живут, со скорпионьим жалом вместо языка. Заслушаешься! Вот и сейчас…

— Ослица ты шелудивая! — орала молодуха Евфимия из дома через дорогу. Ей лет шестнадцать, она недавно родила второго, и нрав имела премерзкий. Муж ее нанялся к перегонщикам скота, бывая дома раз в три месяца. Заделывал очередное дитя и опять уходил в Самний, откуда пригонял стадо овец. Долго он свою жену вытерпеть не мог.

— Я ослица? — визжала Мариам из их дома. — Да ты сама-то кто? Змея ядовитая! Подстилка готская! Чтоб тебя молнией приложило!

— Лопни твои глаза!

— Сожри тебя черви!

— Подохнуть тебе без причастия!

— Ноги себе сломай, дура! Нечистое отродье! От тебя чесноком несет за милю!

— А у тебя морда, как старая сандалия…

Дальше слушать было неинтересно, и Марк переключил внимание на улицу. Там босоногие мальчишки в орехи играют. Уже нарисовали круг, положили туда по три штуки и отошли на десять шагов. Биток — голыш с морского берега, гладкий, отполированный сотнями игр. Его бросают по очереди. Что выбил, то твое. Удобно. И повеселился, и поел заодно. Когда каштан спеет, они каштанами играют. Жаренный в масле каштан очень хорош. Горсть слопал, и уже не так в брюхе сосет.

— Я с вами, — подошел к мальчишкам Марк. — Займете мне орехов? Я отыграюсь и отдам.

— Нашел дураков, — фыркнул Прим, тощий мальчишка двенадцати лет, старший сын Зои. У нее четверо сыновей, все как один, отпетые сорванцы. Зоя не слишком заморачивалась с именами для своих детей. Бабой она была на редкость простой, а потому называла их в порядке рождения. Первый, второй, третий и четвертый. Марк частенько слышал, как соседка молила Исиду, чтобы та не одарила ее еще и Квинтом, и Секстом, иначе она в петле удавится.

— Ладно, — вздохнул Марк. — Посмотрю на вас, косоруких. Все равно играть не умеете. Хоть посмеюсь.

— Чегой-то мы играть не умеем? — возмутился Квартус, младший. Лет ему от роду шесть, он рожден не то от франка, не то от свева, а потому волос имел сильно светлее, чем у остальных братьев. Отец у него был рыжий, как огонь. Или отцы… В Городе сейчас много варваров служит. Его так и звали, Франком.

— Давай орехи, докажу, — протянул ладонь Марк, и обиженный мальчишка отдал свои три ореха.