Сын пекаря (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 31

— Так что не так? — не понял его Марк.

— Да все не так, — нахмурился Север. — Я раньше умереть хотел, а теперь понял, что это слишком просто. Недостойный это путь для спасения. Нужно еще больше страданий претерпеть. Потому я и работаю в пекарне твоей. Нет места хуже, кроме огня Геенны.

— Может, жениться тебе? — подмигнул ему Марк. — Мы тебе бабу посварливей найдем. Я слышал, у Евфимии сестра подрастает. Такие муки примешь, что пекарня раем покажется.

— Я столько не нагрешил, — Север даже перекрестился испуганно. — Избавь господь от такой напасти. Аспид в женском обличии эта Евфимия. У нее жало скорпионье вместо языка.

Они и не заметили, как прошли древние Сервиевы стены и дошли до самых Тибуртинских ворот. Поганое это место, где воняло еще гадостней, чем даже в Субуре. С одной стороны живут состоятельные владельцы городских усадеб, а с другой построены прачечные-фуллоники. После немыслимой тесноты Субуры почти деревенский пейзаж ударил по глазам Марка словно молот. Деревня внутри города! Чудно! Резкая вонь аммиака и серы ударила в ноздри, и Марк поморщился. Тут ведь тоже люди живут. И как они этим дышат?

Прилепившиеся к крепостным стенам одно- и двухэтажные дома образуют лабиринт узких улочек. А прямо у дороги висят и сушатся на ветру выстиранные одежды. Раб с палкой охраняет их от воров, а стайка ребятни хлопает в ладоши.

— Фуллон, спляши! Фуллон, спляши!

Танец фуллона — любимое развлечение уличных мальчишек. Они глумятся над рабом, который, по колено в моче, день и ночь топчет чужие одежды. Стоялая моча — это лучшее, что можно найти для стирки. Сначала ткани замачивают, а потом разминают ногами, чтобы как следует пропитались все волокна хитона или плаща.

— Не хочешь в фуллонике поработать? — усмехнулся Марк, показывая Северу на покрытые язвами ноги раба.

— Только если суровую епитимью на себя наложу, — серьезно ответил тот. — Пока я недостоин таких мук. Пекарни вполне достаточно.

— Пошли назад, — потащил его Марк за руку. — По-моему, хватит тебе. У меня одна просьба, дружище: держи рот на замке. Если попы узнают, что ты смирение молитвой и постом отрицаешь, они тебя со свету сживут.

— Да и пусть, — равнодушно ответил Север. — Все равно мне.

— Ну дура-ак, — выдохнул Марк. — Вот ведь свалился на мою голову.

— Это тоже испытание, — оскалился вдруг Север. Белые зубы резко выделялись на смуглом, почти черном лице африканца. — Только это испытание для тебя. А для меня — просветление.

Они подошли к пекарне вовремя. Тит разговаривал с каким-то богато одетым человеком с золотым перстнем на пальце. Оба уже злились, и гость явно собирался уходить. Тит повернулся и, увидев сына, крикнул.

— Марк! Дери тебя демоны! Да где ты ходишь? Тут заказ крупный, а я не пойму, чего этот добрый господин хочет.

Марк взглянул повнимательней. Клиент смуглый, горбоносый и бородатый. Девять из десяти римлян таковы. Одет дорого: тонкая туника, синий плащ с вышивкой, туфли козлиной кожи. Тут тоже все обычно. А вот кисти на краях плаща носят только иудеи. Приверженцев этой веры в Риме много (1). В Субуре и за Тибром проживают многолюдные и очень богатые общины.

— Мир тебе и твоему дому, почтенный. Шалом алейхем.

— Алейхем шалом!

Посетитель смотрел на Марка, как на привидение. Тит смотрел на сына примерно с таким же выражением лица.

— Если тебе нужен хлеб, дозволенный Законом Моше, то мы можем сделать его для тебя, — продолжил Марк. — Только вода и мука, если ты хочешь получить опресноки. Или хлеб на закваске без добавления меда, яиц, сыра и молока. Если будет большой заказ, мы возьмем отдельные чаны и вымесим тесто в них. Если у тебя праздник, то я сделаю на хлебе изображение меноры. Это же светильник из Храма? Так?

— Воистину, сам Адонай послал мне того мальчишку на улице, — гость едва нашелся что сказать. — Я человек архонта Марония. У него будет праздник, а наш пекарь, как назло, слег с болотной лихорадкой (2). Мы ищем того, кто сделает «чистый» хлеб. Во всей Субуре нет никого, кто понял бы, что мне нужно. Люди здесь подобны ослам. Они отказываются месить наше тесто отдельно.

— Ты пришел куда надо, уважаемый, — заявил Марк. — Здесь тебя понимают. Давай-ка обсудим пожелания почтеннейшего Марония.

Когда гость ушел, оставив заказ на полсолида, семья окружила Марка, разглядывая его во все глаза. Тит крестился, путая стороны. Он не понимал, что происходит. Мать даже не старалась ничего понять, а Лета и Фауста радовались, хлопая в ладоши. Уж они-то понимали, что значит печь дорогой белый хлеб. Это новые платья, ленты и бусы. А еще мужья из тех, кто не будет гнобить жену на черной работе. Если хорошее приданое скопят, то и в богатый дом можно попасть, где есть рабы и слуги.

— Господь благословил тебя острым разумом, сын, — произнес, наконец, Тит. — Восславим его милость.

— Неужто поживем как люди? — всплакнула Марцелла. — Девочек наших за хороших людей выдадим…

— Менора? — брезгливо поморщился Север и отвернулся.

Ничего личного, только бизнес, хотел было сказать Марк, но вовремя одумался. Тут с вопросами веры не шутят. Можно и пострадать.

1 В поздней империи иудаизм исповедовал каждый десятый житель Рима. Иудаизм считался «дозволенной религией», а потому иудеи, в отличие от христиан, не подвергались религиозным гонениям III и IV века. Количество иудеев сократилось позже, в результате репрессий, выселений и насильственного крещения.

2 Малярия была бичом Рима вплоть до Муссолини, который в 1930-х годах осушил Понтийские болота Кампании. В V веке после катастрофической убыли населения в Италии много земель оказалось заброшено и не возделывалось. Не чистили стоки, не дренировали низменности. В результате началось активное заболачивание, и малярия приняла характер осенней эпидемии. Люди, жившие у берегов Тибра, были особенно ей подвержены. Престижным считалось жилье именно на холмах, где и стояли дома знати.

Глава 15

Марк пришел во двор коллегии вместе с отцом, и там стоял такой вопль, что дрожали стены. Теперь-то сын пекаря понял, почему потускнели и пошли трещинами фрески. Потоки слюны заливали все вокруг, а от крика закладывало уши. Как здесь выдержат старинные картины!

Сентябрь наступил. Проклятое время для ремесленников и торговцев. Хрисаргир собирают именно осенью. Почему осенью? Да потому что урожай уже в закромах, посчитан и взвешен до последнего модия. А еще потому, что море становится неспокойным. Не получится сорваться с места и уплыть по делам в другой город. Каждый год писцы из Равенны спускают префекту Рима сумму налога, а он разбрасывает её по коллегиям, улицам и общинам. Куриалы (1) хватаются за головы. Им отвечать за сбор денег. Главы коллегий бьются как львы, пытаясь сбросить с себя лишнее бремя. Мясники на пекарей, пекари на ювелиров, ювелиры на медников, а все вместе они мечтают переложить свою долю на манцепсов (2), мелких откупщиков, собиравших деньги с проституток, лавочников и нищих.

Марк был спокоен. За себя они заплатят. Но вот рожа у Либерия уж больно масляная. Не то намудрил, когда разбрасывал налог? Да, так и есть. С себя снял, а на других повесил. Потому-то люди и голосят, словно их ограбили. Ведь их и правда ограбили.

— Почему ты мне налог на треть поднял? — заорал Тит, тыча в Либерия мозолистой рукой. — Я что, по-твоему, на треть больше зарабатываю, чем в том году?

— А разве нет? — Либерий даже на цыпочки встал, чтобы казаться выше. — Русций на соседней улице разорился. К кому люди пошли? К тебе, Авлу и Захарию. Значит, вам за него и платить. Тестомес поставил? Поставил! Значит, есть денежки. Лепешки свои новые продаешь. Зерно скупил. Ты думаешь, мы не знаем, что ты зерно утаил?

— Не доказано! — важно ответил Тит и отвернулся с независимым видом. По рядам полетели понимающие смешки.

— Вот ты, Тит! — вперед вышел писец и развернул длинный список. — Чего жалуешься? Сколько ты получил зерна за лето? Не знаешь? А я скажу! Семьсот двадцать модиев, потом пятьсот пятьдесят, потом шестьсот десять. Тысяча девятьсот десять всего! Мало тебе?