Сын пекаря (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 29

— А что сделать надо, почтенная? — удивленно посмотрел на нее Марк. — И почему ты кланяешься?

— Тебя уважают тут, — сказала женщина. — Вот я и пришла к тебе. Я Флора, в доме господина Диоскора живу. Дочь моя замужем за Руфом. Он бочар, мастерская у него. Повадился зять мою дочь бить. Да так бьет, что она едва встать может. Синяя вся, кровью по малой нужде ходит. А коли во хмелю зять, так она и вовсе прячется от него.

— Почему бить стал? — спросил Марк.

— Дела плохо идут, — поморщилась женщина, — вот он зло и срывает. Потому и пить начал. Раньше он неплохим человеком был. Клодия моя трех детей родила, а он, что ни день, тумаками ее потчует.

— Христианин или эллин (2)? — спросил Марк.

— Христианин, из людей епископа Зосимы, — сказала женщина.

— Она девицей вошла к нему в дом? — поинтересовался Марк. — Верна ему была?

— Кого хочешь спроси, — горячо уверила его тетка. — Нешто бы я посмела за гулящую просить?

Фьюить!

Марк коротко свистнул, и Прим, который вертелся поблизости, тут же оказался рядом.

— Клодия из дома Диоскора, — сказал Марк. — Узнай о ней у соседей. Если хорошо отзываются, найди ее мужа Руфа-бочара и попроси прийти ко мне. Скажи, что я приглашаю его за кубком вина посидеть.

— Да, старший, — ответил Прим и убежал, сверкая грязными пятками.

— Святую Агнессу за тебя молить буду, — заплакала вдруг женщина. — Не к кому мне пойти больше, вдова я, прачка. И заплатить нечем! Дай хоть одежду постираю.

— Да не надо мне ничего! — попробовал отбиться Марк, но женщина уже ловила его руку, чтобы поцеловать.

Да что же это происходит? — думал Марк в панике. — Мне теперь с побитыми бабами разбираться? А завтра придут и попросят, чтобы муж пить перестал? А оно мне надо? Наверное, надо, решил он вдруг. Ведь так и зарабатывается авторитет. Защита и справедливость — основа любой власти. Ни того ни другого в Риме сейчас нет, потому и разбились граждане на общины, почти не выходя за их пределы. Главы общин — и судьи, и защитники слабых, и ходатаи перед высшими. Она же именно ко мне пришла. Разве не этого я хотел?

Бочар появился под вечер. Тощий мужик с испитым лицом и носом в красных прожилках поглядывал на Марка с опаской, а на Севера, сидевшего рядом, поглядывал с опаской еще большей. Звероватого вида африканец пугал не на шутку яростным огнем, горящим в глазах. Немногие могли выдержать его прямой взгляд, зато многие помнили, как он орудует своей дубинкой.

— Раздели со мной ужин, почтенный Руф, — Марк пригласил его за стол пекарни. — Угостись лепешками, выпей вина.

Бочар чиниться не стал. Выпил, жадно двигая кадыком, съел треугольник, присыпанный оливками, обрезками колбасы и сыром. Съел один и потянулся за вторым.

— Мне сказали, ты поговорить хотел? — спросил он, шумно допив вино в своем кубке.

— Хотел, — кивнул Марк. — Ко мне обратилась почтенная вдова, некая Флора. Ее уважают соседи. Ее дочь уважают тоже. Окажи мне любезность, исполни долг христианина.

— Ты это о чем? — удивился бочар.

— О твоей жене, — заявил Марк.

— А, вон ты чего! — скривился бочар. — Да тебе что за дело? Я тебя уважаю, но жена-то моя. Что хочу, то и делаю.

— Ты грешник, Руф, — убежденно заявил Север. — Апостол Петр писал: «также и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, оказывая им честь, как сонаследницам благодатной жизни». Или ты не уважаешь апостола Петра?

— Да нет, — растерялся бочар, которого парализовал фанатичный блеск, которым сияли глаза африканца. — Уважаю… Как апостола не уважать… И тебя, Марк, я тоже…

— Просто перестань бить жену, — твердо произнес Марк. — Это моя просьба. Если уважаешь, прислушайся. Тогда и ты сможешь обратиться ко мне во время затруднений. Понимаешь? Не плюй в колодец, Руф. Из него когда-нибудь придется напиться.

Руф застыл на мгновение, переводя взгляд с одного собеседника на другого. В его глазах мелькали несложные мыслишки трусливого обывателя. Через пару мгновений он опустил взгляд и уставился на побитые кулаки Марка. Кожа на костяшках левой кисти едва зажила.

— Пойду я, — бочар встал и промокнул вспотевший лоб. — Домой пора. Понял тебя, Марк. И тебя понял, Север.

— Не угомонится, — посмотрел ему вслед Марк. — Через пару дней поговори с его тещей. Если бочар забудет этот разговор, то подойди и напомни. Но пока сильно не бей. Если понадобится, сунь разок в брюхо для вразумления. Во имя апостола Петра.

Раздался вздох. Марк повернул голову, только в этот момент осознав, что отец, мать и сестры слышали каждое слово. Они смотрели на своего сына и брата, не узнавая. Отец теребил амулет на шее, а мать шептала молитвы. Лета смотрела с острым любопытством, слегка наклонив голову набок. И только десятилетняя Фауста пока не понимала ничего. Она устала. Она хотела поиграть немного на улице и лечь спать. Ведь завтра снова вставать затемно.

— Скажи, сын, — откашлялся Тит. — А ты вообще хлеб-то печь собираешься? Или у тебя в жизни другой путь? Коллегию ведь покинуть нельзя. Ты забыл? Мы рабы этой проклятой пекарни.

1 Преторами в поздней империи назначали богатых людей, исключительно для устройства игр. Причем на эти игры они тратили собственные средства. Часто это назначение было принудительным, и захудалые сенаторские роды разорялись. Но, тем не менее, объем трат и пышность зрелищ служили поводом для гордости. Игры 401 года в честь претуры Квинта Фабия Симмаха были особенно роскошными. На них потратили 655 кг золота. Их вспоминали очень долго.

2 Эллинами в Римской империи с IVвека называли приверженцев язычества.

Глава 14

Первые последствия повышения уровня грамотности молодежи проявились к концу лета. Марк озадаченно стоял перед стеной собственного дома и читал: «У Мелании красивая жопа».

— Да знаю я ту Меланию, — удивлялся Марк, разглядывая намалеванные углем буквы. — Жопа как жопа, и получше видали.

— Слова, конечно, препакостные, — вздохнул Север, который встал рядом. — Но ведь написано без ошибок. А это отрадно для моего сердца.

— У кого-то слишком много свободного времени, — догадался Марк и свистнул в четыре пальца, отвлекая Зоиных отпрысков от игры в орехи.

— Да, старший! — преданно смотрели мальчишки, которые по-прежнему жалование хлебом получали, но особенной работы не имели. Таскали воду, помогали с погрузкой зерна, да и все, пожалуй. Это нужно было срочно исправлять.

— Значит, так! — скомандовал Марк. — Идете в книжную лавку к Палатину. Покупаете стопку папируса… Сам знаю, что дорого! Берете тот, с которого буквы соскоблили. Он намного дешевле. Потом режете на узкие полоски, в четыре пальца.

— А зачем, старший? — недоуменно посмотрел на Марка Секунд. Он, единственный из братьев, пытался осмыслить то, что делает.

— Да вы, я смотрю, писать научились, — Марк показал на изгаженную стену. — Сначала будете писать то, что я скажу, а потом стену мыть.

— Может, мы сразу стену помоем? — зашмыгали носами мальчишки.

— Нет, сначала дело, — сказал Марк. — Да и Мелания еще не видела. Пусть ей приятно будет. А мужу ее особенно.

— Денег дай, — протянул ладошку Франк. — Папирус недешево стоит.

— На, — Марк сыпанул немного меди. — Пять листов берите. Резать будете со мной. А то испортите еще.

Уже через час стопку папируса разрезали на куски размером в ладошку Фаусты, а сорванцы, высунув от старания язык, выводили буквы:

«Пекарня у Тита и Марка. Работаем от времен благословенного Цезаря Августа. Праздничная выпечка. Лучший хлеб к вашему торжеству. С медом, инжиром, изюмом и финиками. С красивой корочкой. И даже с именем жениха и невесты на каждом. Привезем горячую выпечку прямо к столу. Лучший хлеб по честной цене. Субуранский спуск. Третий дом слева. Спросить Марка».

— И что с этим делать? — мальчишки непонимающе смотрели то на стопку исписанных листов, то на Марка, то на Севера, который заставил их исправить все ошибки, вразумляя легкими подзатыльниками.