Сын пекаря (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 12

— Как куда? — усмехнулся Марк и показал серебряную силикву. — Договорились же. Будем жрать, пока из ушей не полезет. Или пока не лопнем.

Марк повернулся и пошел вниз по улице, а они пошли за ним, не задавая вопросов и не споря. Отчаянные сорванцы признали чужую власть.

1 Черепковая гора — Монте-Тестаччо. искусственная гора высотой около 36 метров. Она полностью состоит из миллионов битых амфор, которыми пользовались для перевозки товаров. Обломки просто складывали в одном месте веками, и выросла настоящая гора, поросшая сорняками. Гора существует и сейчас, она дала название одноименному району Рима.

2 Денежная система позднего Рима выглядела так: золотой солид, 4.55 гр. Семисс — 1\2 солида. Тремисс — 1\3 солида. Из серебра чеканили милиарисий — 1\12 солида и силикву — 1\24 солида. Повседневный оборот шел в бронзовой монете, нуммиях. Формально в 1 солиде было 7200 нуммиев (в Восточной империи). На Западе могло быть и 10000. С драгоценными металлами ситуация там была катастрофическая. Тем не менее, налог хрисаргир взимался только в золоте и серебре, что вызывало страшнейший гнев населения.

3 Термополия — римский уличный фастфуд, где и питалось подавляющее большинство населения. Кухонь у живущих в инсулах не было. Организованы были термополии по принципу современного мармита. Глиняные горшки на раздаче подогревались снизу с помощью углей, чтобы пища всегда оставалась горячей. Само слово «термополия» означает — продажа горячего.

Глава 6

— До чего на столовку похоже, — невольно отметил Марк оглядываясь. Такая же раздача, только грубые одноразовые тарелки вместо подносов. Их даже не мыли, просто выбрасывали.

Он огляделся. Не худшее место. На стенах намалёваны фрески — свиньи, куры, утки, козы. Сколько этим фрескам лет, никто не помнил уже, краски потрескались и поблекли, но понять, что здесь подают, можно и без слов. Из горшков, встроенных в прилавок, валит пар, тянет мясом и пряными травами. Несколько человек едят стоя, торопливо выскребая тарелки горбушками. Марк пригляделся. У них бобы с подливой, пара медяков за порцию.

— А ну, пошли вон, босяки! — из-за прилавка вышел копо (1), грузный, широкомордый мужик в залапанном фартуке. — Я вам сейчас уши оборву!

— Эй! Эй! — Марк примирительно поднял руки. — Почтенный, не кипятись! Мы просто поесть пришли.

— Вон отсюда, ворьё поганое! — брызгал слюной трактирщик, тыча пальцем в Зоиных сыновей. — Я этих хорошо знаю! Давно хочу их поймать!

— Вот, — Марк положил на прилавок серебряную силикву. — Возьми за всё, что они у тебя спёрли. А нам дай… Всё дай что есть. С похлёбки начни.

Трактирщик вмиг переменился в лице, а на его широкой морде даже появилось что-то вроде улыбки.

— У меня хорошая похлёбка, — сказал он, недоверчиво разглядывая монету. — На куриных потрохах.

— Я слышал, у тебя комнатка есть, где спокойно посидеть можно? — спросил Марк.

— Есть, — удивлению копо не было предела. — Вон там дверь. Еду сейчас принесут.

— Вот это жизнь! — простонал Прим, падая на жёсткое дощатое ложе, прикрытое серым полотном. — Всегда бы так!

Марк его восторгов не разделял, но благоразумно промолчал. Здесь точно не дворец епископа. Пять на пять шагов, стены кое-как оштукатурены, столик в середине, который быстро забросали едой. Горшочки с похлёбкой, утиное рагу, крупно нарезанный хлеб — не какой-нибудь плебейский, а пшеничный, без примеси ячменя. Жареные куски свинины, бобы, кувшин вина и кувшин поски (2).

Несколько минут слышалось только задумчивое чавканье. Похлебку мальчишки выпили прямо из плошек, а то, что осталось на дне, вымакали кусками хлеба. Свинину полили гарумом (3) и расхватали руками. Ели жадно, торопливо, и глотали почти не жуя. Мясо было пожарено с луком, чесноком и какими-то травами, а потому пахло просто одуряюще. Гунн торопливо собрал в щепоть пропитанный мясным соком лук и засунул его в рот, а малыш Франк схватил пустую тарелку и вылизал ее дочиста. Рагу ели медленнее, смакуя каждый кусок и вытирая подливу хлебом.

— По одной, — сказал Марк, наливая себе и Приму по кубку разбавленного вина. На вопросительные взгляды остальных ответил:

— Малы еще вино пить. Вам поска с медом. За удачу! Пусть Фортуна Хранящая будет и дальше благосклонна к нам.

И Марк выпил свой кубок до дна.

— За удачу! — повторили братья и тоже выпили.

Марк налил второй кубок, прихлебывая неторопливо. Он впервые в новой жизни чувствовал блаженную сытость. Ему не хотелось ни вставать, ни идти куда-то, ни даже разговаривать. Видимо, не ему одному, потому что через пару минут, когда он бросил взгляд на мальчишек, то увидел, что Гунн и Франк уже спят. Их сморило сразу после еды. Секунд еще держался, потирая глаза кулаком, а вот взгляд Прима оставался ясен и остёр.

— Мы тебе за брата по жизни должны, — испытующе посмотрел на Марка мальчишка. — Мы же через стенку живем, слышали, что ты отцу ответил. Мы тебе и правда друзья? Не грязь? Не ублюдки шлюхины?

— В этой жизни просто все, Прим, — ответил Марк, сыто рыгнув. — Вы со мной вместе дрались. На нож пошли, не испугались. Значит, друзья.

— Вот как? — Прим улегся на ложе, глядя в потолок. — Тебе суждено в пекарне спину гнуть, а нам — в работу идти. Как мать до сих нас тянула, у меня в башке не укладывается. Другие бабы своих ублюдков на форум выносят (3), а она кормит нас. Что дальше думаешь делать? Я ведь тот разговор от начала до конца слышал.

— Заработок буду искать, — честно ответил Марк. — Деньги в Городе есть, надо их только взять.

— Беглых рабов ловить будем? — с сомнением посмотрел на него мальчишка.

— С ума сошел? — удивился Марк. — Боги нам уже один раз помогли. Не стоит их милость испытывать.

— Тогда что? На разбой думаешь пойти? — с сомнением посмотрел на него Прим. — Слабоваты мы для такого. Настоящие разбойники, если узнают, брюхо вспорют, навозом набьют и посреди улицы подыхать оставят. Они не любят, когда новички в их промысел лезут. На речном складе одни шайки кормятся, на хлебных складах вторые. По домам третьи шарят. Я хотел к ним прибиться, так со мной даже разговаривать не стали. У разбойников свои дети подрастают.

— Римские законы нужно чтить! — важно поднял палец Марк. — Ну или хотя бы не попадаться. На разбой я точно не пойду. Не хочу кровь на душу брать.

— А вот я бы взял, — тоскливо вздохнул Прим. — Сплю и вижу, как мясника режу. Того, который мать покалечил. Он боится, кровью захлебывается, а я бью и бью ножом в брюхо. И в лицо ему смеюсь.

— Я знаю другой способ, как ему больнее сделать, — сказал Марк.

— Как? — жадно спросил Прим.

— Кошелек, — пояснил Марк. — Если ударить его по кошельку, то это больнее, чем по морде получится.

— А как? — Прим снова упал на ложе и уставился в потолок. — Лавку сжечь? За поджог смерть на костре полагается.

— Прим, у тебя замашки мелкого налетчика, — поморщился Марк. — Знаешь, есть такие удальцы. Два раза на промысел сходил, деньги со шлюхами прогулял, а потом его на Марсовом поле скорпионами (4) бьют и голову рубят. Или львам бросают, если в казне императора нашего, благословенного Гонория, лишние деньги появляются.

— Знаю такого, — не понял аллюзии Прим. — Феликс его звали. Через два дома от нас жил. Думал, дурень, если счастливчиком родители назвали, то боги защитят его. Ох, мы и хохотали с братьями, когда грязью его забрасывали. Хорошо с ним бессмертные пошутили.

— А ведь мы все сожрали! — спохватился Марк, которому внезапно стало очень стыдно. — Домой взять нечего.

— Проклятье! — побагровел Прим. — Да как же мы так! Ну ничего, мама простит. Митрой светоносным клянусь, с первых денег накормлю ее так, что ходить не сможет. Чтоб мне пусто было!

Громкий, крайне неприятный звук раздался рядом. Секунд, который испортил воздух, заявил.

— Боги услышали тебя, брат, — он просто давился от смеха. — Они дали тебе знамение. Гром слышал?