Веселые и яркие (ЛП) - Розен Али - Страница 5

Мои размышления обрывает Кара, которая влетает в кухню, задевая меня плечом и сбивая в сторону.

— О… чёрт! — выдыхаю я, когда мой указательный палец попадает в горячее масло на сковородке, где жарятся латкес, и резкая боль пронзает руку.

— Следи за языком, Мириам! — кричит Сара, даже не глядя, как обычно.

Но я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме боли.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — шиплю я, тряся рукой, будто можно стряхнуть ожог. Я подскакиваю к раковине, включаю холодную воду и всхлипываю, подставив палец под струю. В голове только один острый, пульсирующий укол.

Но прежде чем я успеваю осознать происходящее, рядом со мной уже оказывается Кэл — стремительно, с широко раскрытыми глазами, сметая на пути моих племянниц-подростков, Либби и Лайлу.

— Ты поранилась? — спрашивает он, осторожно поднимая мою руку. Он даже не прикасается к пальцу, который уже начал вздуваться.

— Немного, — признаюсь я.

— Я видела в тиктоке, что слюна и компресс помогают, — вмешивается Либби.

Я смотрю на неё с полнейшим неверием. Я уже открываю рот, чтобы сказать, что тикток — не медицинский источник, но тут…

…Кэл поднимает мою руку и засовывает мой палец себе в рот.

Я, конечно, не верю Либби и её тиктоковской ерунде, но я настолько ошарашена, что на секунду это действительно помогает. Всё вокруг исчезает, и остаются только пульс в пальце, тепло его рта и его взгляд — такой обеспокоенный, что мне хочется растаять. Его сосредоточенность, направленная на меня, — как лучший анальгетик, делающий ожог почти неважным.

— Эм… это не вылечит ожог, — говорит моя невестка Дженни с другой стороны кухни.

Все поворачиваются к ней. Насколько бы меня ни игнорировали, кажется, мы иногда все забываем, что Дженни — врач.

— «Слюна на ожоги» — это заблуждение, — продолжает она. — Эпидермальный фактор роста здесь не особо помогает, а вот бактерии — очень даже реальны. Лучше принять ибупрофен и подержать палец в холодной воде.

Я не должна так расстраиваться, когда Кэл выпускает мой палец изо рта и сразу извиняется, возвращая мою руку под холодную струю. Но он не отпускает мою ладонь.

— Вот почему соц-сети разрушают мозг, — говорит Сара Либби.

— То, что что-то не доказано…

— Я слышала, что помогает масло, — вставляет Лайла, тоже «помощница».

— Твоя тётя вообще-то знает, что делает, — замечает Сара.

— Я и не говорила, что нет.

— Ну, Кэл не стал сомневаться, — хохочет мой папа.

— Может, он тоже видел этот тикток!

— Никто не сосёт ожоги из-за тиктока. Это как история с тем, что нужно писать на ожоги от медуз, — говорит Дженни.

— Это не правда?! — ахает мама.

— Не вините его, — добавляет Джереми. — Если бы моя жена погибла, я тоже, наверное, кидался бы спасать свою новую девушку любым способом.

Шум в комнате замирает. Все поворачиваются к Джереми.

Пульс из пальца мгновенно перекочёвывает мне в голову.

Я пытаюсь сохранить спокойное лицо — ведь если бы я действительно была девушкой Кэла, я бы об этом знала. Но, чёрт…

— Джереми!? — взвизгивает Сара, стукнув мужа.

— Извини! — вскидывается он, потирая руку. — Это же не секрет. Это была громкая история.

— Я знаю, но... посмотри на обстановку.

— Я считаю, это мило!

— Говорить о чьей-то умершей жене — не мило, — сухо замечает мама.

— Я о том, что он хотел помочь, — поясняет Джереми.

— У тебя жена умерла? — тихо спрашивает Итан у Кэла.

— Это было давно, — отвечает Джереми за него, словно это всё объясняет.

Я впервые за вечер смотрю на Кэла — и он абсолютно непроницаем.

Я не знаю, что делать. Мой внутренний импульс — накричать на всех, увезти Кэла подальше и обнять, пока он не улыбнётся.

Но разум подсказывает: решение — за ним. Он жил с этим годами.

Кэл не отвечает ни одному взрослому. Он опускается на уровень Итана, как вчера.

— Да, — тихо говорит он. — Четыре года назад. Она погибла на лыжах.

— И это стало новостью, потому что ты играешь в футбол?

— Да.

— Значит, если ты женишься на Мириам, она не умрёт?

Он хмыкает — наконец понимая, откуда растут вопросы. Кладёт руку на плечо Итана.

— Нет. С Мириам всё будет нормально, обещаю.

Итан кивает с верой ребёнка, который не понимает, что такие обещания — на самом деле пустота.

Кэл поднимается. Его взгляд сразу на мне — прямой, внимательный.

— Как твой палец?

— Думаю… — я делаю паузу, чувствуя на себе взгляды всей семьи, и впервые в жизни не желая этого внимания. — Думаю, ему нужен воздух. — Поднимаю брови.

— Отлично. Пойдём прогуляемся, — отвечает он, мгновенно, беря меня за здоровую руку и выводя наружу.

Глава 5

На удивление тепло для декабря. Лёгкий ветер заставляет деревья шептаться, создавая нам саундтрек под шаги, пока мы молча идём по Набережной. Фонари тянут за нами тени, волны бьются о волнорез. Старые дома — те же, что люди видели столетиями. Но несмотря на то, что я могу представить это место с закрытыми глазами, этот момент каким-то образом кажется совсем новым. С Кэлом легко молчать.

В какой-то момент он останавливается и смотрит на воду.

— Прости, что я тебе не рассказал.

Я качаю головой.

— Я не злюсь, что ты не сказал. — Кладу здоровую руку ему на грудь. Он тёплый и надёжный даже через тонкий свитер. — Мне просто ужасно жаль, что тебе пришлось через это пройти.

Он накрывает мою руку своей. Мы так стоим несколько секунд, дышим. Его грусть почти ощутима, и от неё у меня болит всё — от пальца до сердца. Всё желание, которое копилось во мне всю эту неделю, вытесняется осознанием, что ему больно. Он принёс в неделю, которую я считала заранее ужасной, только радость — и всё это время я не видела, что под поверхностью. Я знаю, он привык защищать других, быть стеной для чужих ударов. Но сейчас это уже не работа и не глупая договорённость в самолёте. Он подтолкнул меня к тому, чтобы я училась стоять за себя — и теперь всё, чего я хочу, это сделать то же самое для него.

Но прежде чем я успеваю осознать, что именно хочу сделать, он снова начинает идти.

— Я не специально скрывал, — говорит он. — Или… наверное, специально, но я не думал, что это будет иметь значение. — Он проводит ладонью по перилам у воды. — Мне было так приятно болтать с тобой в самолёте… впервые я был просто мужчиной, который разговаривает с девушкой. Ты ничего не знала о футболе. И не думала обо мне как о парне, у которого рано умерла жена, а потом он получил травму колена. Всё было так легко. И я не хотел, чтобы это закончилось. Не хотел, чтобы та версия меня закончилась. Когда ты пошутила про то, что будем друг другу буфером, я подумал только о том, что хочу сохранить ту реальность.

— Я тебя понимаю, — киваю. — Я тоже хотела.

Он смотрит вперёд, но потом ненадолго поворачивает ко мне взгляд. Я всё ещё не привыкла к тому, как он двигается — так мягко, так уверенно, несмотря на свой рост. Он намного нежнее, чем можно было бы подумать. Но, наверное, именно таким он бывает только рядом со мной.

Когда мы сворачиваем с Набережной и подходим к краю парка, я спрашиваю:

— Ты хочешь рассказать мне о ней?

— О том, что случилось?

— Нет. — Я качаю головой. — О ней.

Он выдыхает — и в этом вздохе столько всего. Облегчение, что я спросила именно об этом. Тоска по тому, чего уже не вернуть.

Я жду, не торопя его.

— Я знал её всю жизнь, — говорит он, наконец. И я с облегчением вижу, как на его лице появляется маленькая улыбка. — Мы ходили в один детсад, жили в одном квартале.

— Значит, она тоже была соседкой?

— Была, — его улыбка чуть шире. — И даже ребёнком она была бесстрашной. Гораздо смелее меня. Когда ей было семь, я видел, как она залезла на самый верх дерева. Это было лучшее, что я когда-либо видел. А потом, когда мы были подростками и она научилась выпрыгивать из окна моей комнаты на втором этаже, я понял, что эта отчаянность у неё в крови. Я никогда таким не был — я тише, осторожнее. Думаю, я бы вообще не пошёл в футбол, если бы не она.