"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карамель Натали - Страница 662

Елена улыбнулась, собираясь похвалить ее усердие.

«Колетт, какая чистота! Молод...»

Она не успела договорить. Колетт, услышав голос хозяйки за спиной, вздрогнула так сильно, что поднос выскользнул из ее рук и с грохотом упал на каменный пол. Звук был оглушительным в тишине кладовой.

Колетт замерла на секунду, глядя на упавший поднос, затем на Елену. Ее лицо исказилось абсолютным, животным ужасом. Цвет лица сменился с нормального на мертвенно-серый. Глаза округлились, наполнились слезами панического отчаяния.

«Н-нет... Я... я не...» – залепетала она, и прежде чем Елена успела сделать шаг или сказать слово, Колетт с громким всхлипом бросилась к ее ногам, упав на колени с такой силой, что, казалось, кости хрустнули. Она схватила Елену за подол платья, прижимаясь лбом к полу, ее тело сотрясали судорожные рыдания.

«Ваше Сиятельство! Не казните! Не бейте! Не выгоняйте! Я недостойна! Я все испортила! Я уронила! Я уронила! О, Господи, простите! Пожалуйста!» – Ее голос был истеричным, хриплым от страха. Она не просто плакала – ее захлестывала волна абсолютной, неконтролируемой паники, родом из самого темного прошлого.

Елена остолбенела. Она попыталась наклониться, прикоснуться к дрожащему плечу.

«Колетт! Встань! Это же просто поднос! Ничего страшного! Я не сержусь! Пожалуйста, успокойся!» – Но ее слова тонули в потоке рыданий и самобичевания девушки. Колетт не слышала, она была в своем аду.

На шум пришел Бернар. Увидев сцену, он мгновенно оценил ситуацию. Без лишних слов он аккуратно, но твердо подхватил Колетт под руки. Она была легкой, как перышко, и совершенно безвольной в своей истерике.

«Все в порядке, Колетт, все хорошо», – говорил он спокойно, но властно, вынося ее из кладовой. – «Никто тебя не накажет. Никто».

Елена последовала за ними в гостиную. Бернар усадил дрожащую Колетт на диван. Через минуту появилась не только Алиса с пузырьком и чашкой, но и Клеманс, с тревогой в глазах. Лисбет робко выглядывала из-за ее юбки, большие глаза полные испуга.

«Пей, милая», – сказала Алиса мягко, поднося чашку с дымящимся отваром к губам Колетт. – «Это успокоит. Валериана, мята, ромашка. Пей маленькими глотками».

Клеманс молча села рядом с Колетт, не прикасаясь, но излучая тихое, спокойное присутствие. Лисбет прижалась к ее коленям.

Постепенно, под действием отвара и спокойного присутствия Бернара, Алисы и Клеманс, истерика Колетт пошла на спад. Рыдания сменились тихими всхлипами, затем глубоким, прерывистым дыханием. Она сидела, сгорбившись, избегая смотреть в глаза Елене, ее руки все еще дрожали.

Елена подсела к ней на диван, осторожно, чтобы не напугать.

«Колетт», – начала она очень тихо. – «Почему? Почему ты так… боишься? За любую мелочь? За упавший поднос?»

Колетт сжалась еще больше. Слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были слезы стыда и боли, а не паники. Она долго молчала, глотая воздух. Потом, очень тихо, начала говорить. Голос ее был прерывистым, словно слова причиняли физическую боль.

«Семья бедна была… Очень. Мама отдала в восемь лет на услужение… Маркизу де Ланжак… далеко…» – Она сглотнула комок в горле. – «За любую… любую провинность… розги. Каждый день… больно…» – Она замолчала, закрывая лицо руками. Потом, с надрывом, выдавила: – «В двенадцать… чайный сервиз… уронила случайно! Он… он избил… и… и…» – Она не могла сказать слово, но ее содрогание, взгляд, полный ужаса, говорили все. – «…потом всю побитую бросил как мешок… в повозку… Повезли в другое место… Потом еще… везде… везде так же или хуже…» – Она задыхалась. – «Пока… не сбежала… Кухарка Марта нашла… под мостом… Попросила графа Гаспара… взять меня в слуги. Он добрый был… взял…»

Тишина в гостиной была гнетущей. Елена чувствовала, как леденеет кровь в жилах. Клеманс побледнела, ее рука непроизвольно сжала руку Лисбет так, что девочка тихо вскрикнула. Клеманс тут же ослабила хватку, прижав Лисбет к себе, закрыв ей ухо своей ладонью, пытаясь оградить от ужаса. Ее собственные глаза были полны слез и понимания слишком знакомой боли. «Восемь лет. Розги. Двенадцать лет. Изнасилование. Побитая. Брошенная как мешок.» Картины одна страшнее другой вставали перед глазами. Она посмотрела на Бернара – его лицо было каменным, но в глазах бушевала ярость и беспомощность. «Ребенок!» Жестокий, беспощадный мир мужчин. И не только в этом веке. В ее времени тоже знали о таких ужасах. Но слышать это здесь, от живого человека, чье тело и душа носили эти шрамы…

Елена глубоко вдохнула, подавляя волну гнева и отчаяния. Сейчас нужно было думать о Колетт. Оставить ее просто служанкой, пусть и в безопасности Домено, было недостаточно. Эта паника, этот укоренившийся страх могли довести ее до беды, до какого-нибудь необдуманного поступка, даже до греха отчаяния.

«Колетт», – сказала Елена очень мягко, прикасаясь к ее дрожащей руке. – «Слушай меня. Ты больше не там. Ты здесь. В Домено. Никто не тронет тебя. Никто не ударит. Никогда. Ты в безопасности. Понимаешь?»

Колетт кивнула, но в ее глазах все еще был страх – страх доверять.

«Скажи мне, Колетт», – продолжила Елена, – «что тебе нравится делать? Больше всего на свете? Когда тебе спокойно и хорошо? Может быть, шить? Или цветы разводить? Или… может, что-то другое?»

Колетт удивленно подняла на нее глаза. Она не ожидала такого вопроса. Подумав, она прошептала:

«Рисовать… Я… я люблю рисовать… Но… плохо… Только угольком на обрывках…»

Рисовать. Искусство. Творчество. Это было как луч света.

«Это же прекрасно!» – воскликнула Елена, и в ее голосе зазвучала искренняя надежда. – «Бернар!» – Она повернулась к управляющему. – «Узнайте, пожалуйста, нет ли в Париже или поблизости хорошей школы рисования? Или частного учителя? Самого лучшего.»

Колетт вскочила с дивана, ее глаза снова наполнились слезами, но теперь это был ужас отвержения.

«Нет! Ваше Сиятельство! Не гоните! Я буду лучше работать! Я не буду ничего ронять! Пожалуйста! Я не хочу уезжать!» – Она снова была на грани истерики.

Елена крепко взяла ее за руки, заставляя посмотреть на себя.

«Колетт! Я не выгоняю тебя! Я отправляю тебя учиться!» – сказала она твердо и громко. – «Учиться рисовать! У лучших мастеров! Потому что у тебя есть дар! И потому что это поможет тебе… залечить раны здесь». – Она прикоснулась к сердцу девушки. – «А когда ты выучишься, когда станешь настоящей художницей, ты вернешься сюда. В Домено. И будешь рисовать наши портреты, наши сады, наш дом! Ты будешь нашим придворным художником! Понимаешь?»

Колетт замерла. Ее разум явно отказывался воспринимать такую невероятную реальность. Учиться? Рисовать? Художницей? Вернуться? Она смотрела на Елену, потом на Бернара, потом на Клеманс, чей взгляд был полон ободрения и тепла, потом снова на Елену. Постепенно, медленно, как восходящее солнце, по ее лицу разлилось выражение абсолютного, немыслимого счастья. Оно смешалось с неверием, с остатками страха, но было таким ярким, таким чистым, что Елена почувствовала комок в горле.

«Художницей?» – прошептала Колетт, и в этом слове была вся ее новая, только что рожденная надежда.

«Да», – улыбнулась Елена, чувствуя, как и ее глаза наполняются влагой. – «Нашей художницей».

«И мы все будем ждать твоих картин». – тихо добавила Клеманс.

Бернар кивнул, его каменное выражение смягчилось глубокой печалью и решимостью выполнить поручение любой ценой.

«Займусь этим сейчас же, Ваше Сиятельство».

Алиса осторожно обняла Колетт за плечи, уводя ее отдохнуть. Клеманс подняла Лисбет на руки, крепко прижимая к себе, как будто пытаясь защитить от всего зла мира.

День, начавшийся с радостных встреч и успехов, закончился тяжелым осадком на душе. Вечером Елена сидела одна в гостиной, глядя на огонь в камине. Образ Колетт – перепуганной, рыдающей у ее ног, а потом озаренной немыслимой надеждой – не выходил из головы. История девочки, искалеченной миром, была как открытая рана. «Сколько их еще? Сколько таких Колетт?» Она вспомнила рассказ о Филиппе, о выкидышах Клеманс.... Мир был жесток к женщинам и детям. Мысли о Мари, о юных дочерях Бернара, о сестренке Мари заставляли сердце сжиматься от страха.