"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карамель Натали - Страница 1016

Крики возле дома стихли, ссорившиеся разошлись, а я теперь притворился, что изучаю окрестности, стараюсь надышаться лесным воздухом, прежде чем вернуться в затхлую, пропахшую жиром таверну. Незнакомец наверняка видел меня, поэтому таился на месте, опасался привлечь внимание.

– Поганый муравейник, – пробурчал Громбакх, когда мы только съехали с желтых плит Кумаранского тракта. – Нагадили под каждым кустом, а теперь живут, как обезьяны. Висят на своих ветках, а вниз и не смотрят. Боятся, что их сочные зады привлекут сухопутных пиявок. Видел когда-нибудь?

– Их сочные зады?

– Что?.. Да какие… Пиявок! Мальнейских пиявок. Та еще радость… Хотя чешуйчатые черви будут похуже. Ничего, посидим тут денек-другой, сам увидишь.

Охотник был прав. В жизни Предместья таилось что-то противоестественное, но меня это по-своему привлекало, и сейчас, навалившись на изгородь, я осматривал улицы без притворного интереса.

Дома здесь были построены на ветвях могучих эйнских деревьев, иначе названных «железными». Срубить такое дерево непросто, топоры быстро тупятся. Впрочем, рубить их давно запретил комендант Целиндела. Горожане боялись лишний раз избавиться даже от неудачно вытянувшейся ветки; проще было пустить ее в дом, позволить расти через спальню или кухню, чем оформлять запрос на мелкую вырубку.

На высоте шести-семи саженей эйнское дерево становилось более податливым, мягким. Там же начинались толстые ветви, которые росли прямо, пока не уткнутся в соседний ствол или ветвь, а уткнувшись, постепенно прирастали к ним. Так над землей еще задолго до коронации Эрхегорда образовалась древесная паутина в несколько горизонтов: от нижнего, с которого еще можно упасть на землю и не убиться, до верхнего, примыкающего к кронам и потому подвижного в пору беспощадных ураганов. Именно по этой паутине тянулись дощатые улочки, в основании сложенные из бревен и закрепленные веревками. Улицы, от самых узких до широких, во многом напоминали простые городские – с хижинами, верандами и даже клумбами. Вокруг самых толстых деревьев стояли многоэтажные дома, и у каждого этажа был отдельный выход на свой горизонт.

Между купами близко растущих деревьев открывались площади с торговыми лавками, выращенными в земляных сикорах аллеями, детскими городками и местами для танцев. По иным улочкам шли отары овец, катились повозки. Здесь были запрещены лишь конные выезды без телег, отчего всадники часто решались на простейшую хитрость – цепляли к лошадям пустые колесники[27], будто намереваясь что-то перевозить, и смело ехали по верховым делам.

Навесные площади, улицы, разъезды и больше похожие на мосты переулки Предместья протягивались в глубь леса на пять верст, и вся жизнь даже на окраине неизменно оставалась на деревьях. Внизу, под арками нижних горизонтов, изредка виднелись дома светляков и прочей городской прислуги, а в остальном все было отдано дикому подлеску.

По дорогам Предместья каждую версту встречались взвозы – широкие бревенчатые заезды, ведущие от дороги к навесным улицам. По ним без труда могла подняться даже груженая подвода. Рядом тянулась и лестница для пешего подъема. В том месте, где взвоз выводил на улицу нижнего горизонта, располагались стойла, платное и бесплатное, торговая лавка со всем необходимым для коней и телег, а также трактиры, в которых при желании можно было и помыться, и заночевать.

В таком трактире мы сегодня обедали. Затем, к счастью, углубились в Предместье и по настоянию Громбакха остановились в «Хмельнесе» – опрятном подворье с одноименной таверной на первом этаже. К таверне примыкала открытая площадка для прогулок, которую в праздники занимали под шумные застолья. В обычные же дни сюда выходили дышать свежим воздухом или очищать желудок от излишней еды – по углам площадки стояли соответствующие баки.

– А если кто-то не дойдет до бака? – спросил я Громбакха, узнав об этой особенности.

– Значит, не дойдет, – хмыкнул охотник.

– И…

– Заблюет всех на нижней улице?

– Разве нет?

– Может. Тут лучше поглядывать вверх и долго не зевать.

– За этим следят, – отметил Теор.

– Кто?

– Светляки, кто. – Громбакха явно веселил наш разговор. – Стража доплачивает им за каждого блевуна. А с такими поборами много не наблюешь.

Выйдя на площадку перед «Хмельнесом», я первым делом покосился на баки. Сегодня они, к счастью, пустовали. Ничто не мешало наблюдать за ночным Предместьем. Правда, увлекшись наблюдениями, я забыл про незнакомца. Бросил взгляд к сточному узлу, где он только что стоял. Туда подошел светляк – приподняв травяную сумку с кристаллом мойны, осматривал трубы. Течи не было. Как не было и незнакомца. Будто почувствовав мою рассеянность, он успел скрыться. Сколько я ни вглядывался в слабо освещенные улочки, нигде его не замечал. Лишь светляки и хмельные горожане, шаткой походкой возвращавшиеся домой.

Я ударил кулаком по изгороди. Отругал себя за бестолковость, но тут же признал, что слежка могла мне почудиться. В последние годы я приучился везде видеть опасность.

В Предместье Целиндела было по-своему уютно. Лес со всеми паразитами и хищниками почти не тревожил местных жителей, и мне нравилось это сочетание – тепло и защищенность граничили с безудержной природой. Окраинные дома бедняков отделяла от чащобы лишь тонкая деревянная стена. Они могли ночью приложиться к ней ухом и слушать, как дышит беспорядочная дикая жизнь с ее воем, скрежетом и стонами пойманных жертв. Да, эту стену за счет наместной казны каждую неделю обрабатывали хлорисом, чинили, при необходимости укрепляли, я уж не говорю про защитные костры по окружности Предместья – их дым в летние месяцы отгонял летающих насекомых, и все же грань между безопасностью и постоянным напряжением оставалась на удивление тонкой.

Я мог бы здесь, в Предместье, жить. Открыть скобяную лавку, тихо торговать, молча и безмятежно следить за тем, как проходят годы. Подниматься в таверну, где горожане с упоением делятся новостями из Лощин Эридиуса, обсуждают очередную выходку магульдинцев или южан, наслаждаться их неподдельным, пусть и совершенно пустым задором, слушать их, но никогда не принимать участия в обсуждениях. Только слушать… Так жил мой дедушка в родном Кар’ун-Айе. Я всегда думал, что со временем займу его место там, в уютной таверне на углу Дуг-ан-Далла, отпущу такую же бороду и с таким же равнодушием буду наблюдать за окружающим миром, как бы он ни менялся. Но моя жизнь сложилась иначе. Харконы выжгли Кар’ун-Ай до последнего дома, убили мою семью, а потом три года преследовали меня, пока я не скрылся за восточными границами Земель Эрхегорда. И всему виной… Я с дрожью ощупал браслет на правой руке. Понимал, что, пока не разгадаю его тайну, пока не узнаю, как избавиться от этого вросшего в кожу куска металла, мне не забыть прошлое.

Хотел бы я одним движением вырвать из себя свою историю и боль. Убить в себе то, что в действительности давно погибло и живет лишь в моих воспоминаниях. «Как знать, быть может, в Землях Эрхегорда и есть лигур, способный очистить ум от ненужной памяти…»

Вздохнув, я обернулся к таверне, надеясь, что кто-то из спутников, Громбакх или Теор, выйдет на площадку, с привычными шутками потребует моего возвращения. Но я по-прежнему оставался один. Вздохнув, навалился на изгородь.

Невидящим взглядом следил за светляками, бредущими по улицам нижних горизонтов, а сам перенесся на три года назад, в последние часы беззаботной жизни, когда меня беспокоила лишь необходимость выбрать один из трех платков супружества: красный, зеленый или белый. До свадьбы оставалось чуть больше месяца. От выбранного цвета зависело участие моей новой семьи в общинных делах. Я склонялся к зеленому платку, что означало жизнь в отдалении от Сада старейшин Кар’ун-Айя, на пашенной полосе, хоть и понимал, что мать не одобрит такой выбор. Кроме того, нужно было разобраться, как и почему подаренный отцом браслет прилип к запястью. Хватило единственной ночи, чтобы он намертво врос в кожу, при этом не причинив ни боли, ни каких-либо неудобств. А ведь до меня этот браслет носили отец, дедушка, прадедушка, пращуры. Никогда прежде он не проявлял подобную особенность. Браслет был древней семейной ценностью.