Товарищ политрук (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 30

— Вольно. — Тихо проговорил я. — Бойцы от соседей, восемьдесят четвертый стрелковый, здесь?

— Да. — Он кивнул, сдвинулся в сторону, чтобы пропустить. — У печки их разместили, сушатся.

Кивнул ему, отворил со скрипом, вошел. Темно, хоть глаз коли. В ноздри ударил запах сена и человеческого пота, к которому примешивался приятный аромат сушеного разнотравья.

Сенцы — тут не мои.

Четверо вроде бы лежат, посапывают.

Дальше комната. Внутри уже не так темно, но людно. Кто-то спал по углам, занимая большую часть помещения. На лавках, на полу, подстелив то что удалось найти. Духота как в казарме, когда все окна закрыты. Запах пары десятков тел остро ударил в ноздри.

Подождал немного, чтобы глаза к полумраку привыкли. От печки шел тусклый свет и тепло. Заслонка не была задвинута, дровишки потрескивали. А еще из-за нее, как раз где и приметил я своих вояк, тускло-тускло светила керосиновая лампа. Зона была отделена куском брезента или это пара сохнущих плащ-палаток? Черт разберет.

Прошел аккуратно, половицы только скрипнули.

Мои сидели в углу, занимали примерно треть комнаты. Разместились на двух лавках и каким-то образом взяли в пользование печь. Сидели в исподнем. Гимнастерки и брюки мокрые и грязные были разложены на печи, сушились.

Эх, мне бы тоже не мешало так сделать.

— Товарищ политрук. — Начали они вставать, завидев меня.

Каждый что-то делал. Кто-то проверял оружие, кто-то чистил форму, ворчал. Васька что-то кашеварил, возился с котелком.

— Работайте. — Проговорил спокойно. — Я с вами. Тяготы солдатской жизни делить буду. И поговорим, кратко.

Они закивали, но смотрели как-то несколько настороженно. Хотя во взгляде так же виделось уважение. Мои подвиги в Кшени им могли быть неизвестны, а вот с диверсантами — то я при них отработал. Своим примером показал, что да как.

Но, все же они простые красноармейцы, а я политрук. Человек партийный, тот на кого та самая партия возложила обязанности следить за их моральным состоянием и нести политику в головы. А это не всегда хочется. Порой подремать оно надежней и полезней, чем воодушевляющие слова. Границу сложно найти.

— Ну что, товарищи. — Проговорил я тихо. — Приказ у меня от товарища Потапчика. Подготовить вас всех, нас точнее, к разведывательному рейду. Поэтому, хочу начать со знакомства. Чтобы каждый из нас знал, кто что лучше других умеет.

Перевел взгляд на Василия, выдал.

— Вот, боец. Скажем. Хорошо умеет добывать всяческий провиант. — Смотрел на него пристально, улыбался дружелюбно и тот перестал возиться с котелком, уставился на меня, а я продолжил. — Скажи, Василий, а где мыло, где три вещмешка?

Бойцы переглянулись.

— Так это. Не пропадать же добру? — Проговорил он. — Товарищ политрук.

— Надеюсь мыло ты не выменял? — Такого разгильдяйства я бы не потерпел. За исчезновение тола можно и к стенке поставить.

— Избави… — Он дернулся, понял, что со мной так лучше не говорить. — Нет, товарищ политрук. Никак нет. Мыло все осталось в трех вещевых мешках. Но там, помимо мыла было еще сухпайка добро. Тушенка наша, суп гороховый. Я воды раздобыл. Вот. — Он поднял котелок. — Сейчас горяченького.

— Молодец, хвалю. Думаю, мы это мыло с собой возьмем. — Посмотрел на красноармейцев. — Вернем врагу его же подарки. Пусть там оно горит синим пламенем.

Они довольно закивали. Шутка зашла.

— Смывать мыло, если кто думает и время найдет, не рекомендую. — Стал серьезен. — Понимаю, дефицит. Но тол, штука вредная химически. Не рванет, но отравиться можно. Мылом этим руки лучше не мыть. И хранить осторожно.

Они закивали.

— С Василием все понятно. — Продолжил. — Товарищ Бережной. Ты что сказать можешь о себе?

При упоминании красноармеец дернулся, потупился, молчал.

— Вижу, человек скромный. Но, скажу вам товарищи, ответственный. Я его на той стороне реки нашел. Когда немцы на нас пошли. — Начал я. — Стреляет хорошо.

— Да я это…

— Ты молодец. Не струсил, по приказу открыл огонь. — Подбодрил его. — А потом, товарищ Бережной по моему приказу через реку перебрался и комбату вашему важные сведения передал. Это значит что?

Все молчали.

— Значит, ответственный. На такого положиться можно.

— Спас… Спасибо, товарищ политрук. — Даже при нашем скудном освещении видно было, что красноармеец покраснел. — Я же из сто шестидесятой. Мы второй линией были. Как началось все. Утром. Мы в окопы. Час, два. Тихо. А потом приказ, отходим. И тут началось. — Он мотнул головой. — Я, товарищи, не трус. Не струсил я. Я же с оружием. С оружием в руках шел.

— Товарищ Бережной. Ты приказ выполнял?

— Да, да товарищ политрук. А потом. Потом колонну разбомбили. Кто жив, кто нет. Это уже в полдень было. Кто куда. Ну и мы малой группой. Но я же с оружием. Я товарищи никого. Я не подвел. Я к своим шел. Чтобы с оружием в руках. Чтобы как и вы.

— Ты все правильно сделал, товарищ Бережной. — Поддержал его я. — Ты приказ выполнял. И мой приказ тоже выполнил. Мы все видели, как ты в бою товарищей не бросил.

Он совсем раскраснелся. Остальные бойцы слушали, кивали. Я чуть помолчал, продолжил:

— Дальше Шишкин. Что скажешь?

Парень, что убил пленного немца, опустил глаза, засопел.

— Ладно, я скажу. Товарищ Шишкин да, один раз оступился. — Проговорил я спокойно. — Вы все знаете, убил пленного немца. Но. — Сразу пометил, что не все так плохо. — Товарищ Шишкин сразу же заявил, что проступок свой кровью готов искупить. Горе у него. И в горе этом товарища понять и поддержать надо. Это не значит, что приказ нарушать можно. Нет. Ни в коем разе. — Разъяснил я. — Но и с плеча рубить никак нельзя. Разобраться надо. И когда враг стоит рядом. Дать шанс человеку проявить себя. Он в бою сориентировался. Пока мы за фашистом бежали, он товарища Потапчика бинтовать начал. Увидел, что комиссар ранен, сразу оказал помощь. Хвалю.

Красноармеец сидел, смотрел в дощатый пол.

— Спа… Спасибо.

— Что у тебя? — Прогудел сидевший рядом с понурым Шишкиным крепыш. — Убили?

Парень носом шмыгнул. Сил ответить не нашлось. Потеря сестры глубоко запала в душу и сердце. Я смотрел на него и понимал, очень хорошо понимал. Первая потеря, страшное дело. А потом, потом, как это ни страшно признавать, привыкаешь. Душа, конечно, болит. Но, отходит все быстрее и быстрее. И в какой-то момент бояться начинаешь, а не умер ли ты там, внутри.

— Фашисты разбомбили детский праздник в Воронеже. — Проговорил я холодно. — Вы все это знаете. В газетах писали. Там погиб родной…

— Сестра моя. — Поднял глаза Шишкин. — Товарищи. Хочу чтобы запомнили вы. Ее Нина звали. Красивая, высокая. — Голос его дрожал. — Школу заканчивала. Глазищи, ух… Коса толстая. Смеяться… Смеяться она так любила. Я кавалеров гонять устал. — Он шмыгнул носом. — Запомните ее, товарищи. Пожалуйста. Сестру мою. Нину. — Вновь хлюпнул носом, руку к лицу приложил. Задрожал.

Я сделал шаг, положил ему руку на плечо.

— Борис. Мы запомним. И, ты не думай, мы все, каждый из нас отомстит фашистской гадине. Только. Только делать это надо с холодной головой и горячим сердцем. Так еще Дзержинский говорил. А он великий человек был. Надо делать так, чтобы их погибло больше, а мы. Мы жили и били их. Понял.

Железного Феликса я вкрутил, чтобы хоть как-то этот разговор с молодыми парнями насытить партийной идеей. Все же в ней я был не силен. Кое-что в голове всплывало из памяти молодого политрука. Методички, конспекты. Но этого было мало. Очень мало. Приходилось импровизировать. Применять свой, несколько иной опыт.

Все замолчали, переглядывались и я, выдержав паузу, продолжил:

— Так, а вас двоих я знаю хуже. — Уставился на крепыша. — Вижу ты парень крепкий. Расскажешь о себе?

— Владлен Петров. — Он пожал плечами. — Да что, товарищ политрук, говорить — то. За старшего в семье был. На завод пошел в бригадмилы записался.

Василий аккуратно помешивал варево в котелке, ложка случайно задела край, издала звон. В тишине избы он показался неестественно громким и Бережной, сидевший рядом, аж вздрогнул.