Товарищ политрук (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 22

Только вот… Великая германия — это элитная дивизия вермахта, а не СС. Я это точно знал, читал где-то еще в той, прошлой жизни. что же этот хмырь тогда несет, про СС? Я задумался, но в целом ситуация роли не играла Великая Германия, это сила. Части, снаряженные лучшим и состав у них — отменные, опытные бойцы. А вермахт или нет, тут уже дело второе.

— Он говорит. — Я дождался пока Савелий Иванович выплеснет эмоции. — Видел еще какие-то танки. Не их и не Великой Гемании. Двадцать третья дивизия. Но он не уверен.

— Три. — Голос контуженного комбата прозвучал зло и сурово. — Три. А мы ведь второй эшелон.

А я продолжал допрос:

— Боевой путь сегодня? Потери? И почему вы атаковали пешком? Вы же… — Я вспоминал, как это на немецком. — Мотопехота.

— Мы… Мы шли во втором эшелоне. Выступили утром после артиллерии. От места, места… — Он явно пытался подобрать нужные звуки. — Сзчижры

— Чего?

— Сзрыгры

— Щигры?

Он кивнул, я переводил. Командиры в штабе вокруг все сильнее хмурилась.

— Мы шли вторым эшелоном. Наш батальон весь на колесных машинах. Не на ваннах…

— Ваннах?

— Да, Die Badewanne. — Он все больше дрожал. — Так мы называем Sonderkraftfahrzeug.

— Дальше.

— Мы шли вторым эшелоном. — Это уже было в третий раз, видимо чтобы подчеркнуть, что они по пути никого не убивали.

Ага, конечно. Второй эшелон как раз занимается зачисткой районов. А как иначе? Авангард, группа прорыва, а идущие сзади зачищают.

— Сопротивления почти не было. Может… Может где-то. Но мы почти не видели подбитых наших танков. Шли. Еще до полудня пересекли реку. Там, там поселки были и мост. А потом мы свернули с дороги направо. На юг, вроде. И по полям. А впереди, то есть. — Он сбился замолчал, засопел. — Там, куда мы шли вначале, по дороге. Там шел бой. Мы слышали, как гремит канонада. А потом дым. Тот дым, что отсюда виден. Столб.

— Дальше.

— Горючее кончалось. Думаю… Я думаю…

— Что?

— Я думаю, что мы ушли слишком далеко.

Думает он, черт.

— И? Дальше!

— А дальше нам приказали взять… Взять поселок за рекой и мост. Этот поселок. Я видел. Штуги и танки. Там… — Он попытался махнуть рукой куда-то, показать направление. Но один из охранявших его бойцов перехватил руку. Сдавил с силой, отбросил вниз. Выпалил зло с придыханием. — Но… но, не маши. А то мы тебе тут крылья — то подрежем. — Явно он хотел добавить что-то еще, но с трудом сдержался. Отбросил руку фрица зло.

— Дальше? — Я вернул немца в русло допроса.

— Дальше бой. Полк с марша… Мы устали. Но приказ есть приказ. Мы… Нас… Нас держали в тылу, а потом, после того как била артиллерия…

— Откуда здесь пушки?

— Я… Я не знаю. Я не видел.

— Состав полка?

— Моего? — Он заморгал.

— Твоего.

— Два батальона пехоты. Пушки есть, но… Но они отстали. Это я точно знаю. Слышал как ругался майор и кто-то из Великой Германии. Не видел звания. Далеко.

— Что ты еще видел?

— Я… Я видел штуги. Видел мотоциклистов. Видел танки. Много танков. Не убивайте только. Не надо. Я же все. Все сказал. Я рабочий. Я не немец, я австриец. У меня семья. — Начал он ныть.

— Перестань. — Я схватил его за плечо, тряхнул. — Говори. Какие танки?

— Я…

— Не говори, что не знаешь. — Тряхнул еще раз. — Какие танки?

— Тройки, четверки, штуги… Все новое. Старого нет. Все Великая Гемания.

— Ясно. — Вздохнул я, начал переводить наш диалог в общих чертах, а фриц бормотал себе под нос просьбы о спасении.

Лица собравшихся в штабе моих соотечественников становились с каждым словом все более и более серьезными.

— Что-то еще? — Спросил я.

— Спроси, какова цель наступления? — Проговорил со вздохом начальник штаба.

Да, вопрос логичный, только в текущей ситуации дежурный. Вон Ваську, что мне помогал и капитана тащил сюда контуженного, поймайте и спросите, какова цель любого нашего наступления? Да откуда он знает, но раз надо, то надо.

— Цель наступления?

Немец мялся, глядел по сторонам, бубнил под нос что-то уже вообще не разборчивое. Молился что ли?

— Ну⁈ — Прикрикнул я.

— Нам сказали, что сорок второй будет последним годом войны. Советы падут, Англия, оставшись в одиночестве, сдастся.

То есть то, что США уже вступили в войну эдак полгода назад, ты не в курсе? Это вам там так мозги промывают жестко или избирательная логика? Если за океаном, то их и не существует вовсе.

— А здесь? Задачи дивизии.

— Я… Я…

— Что говорили? Слухи, ну что у тебя ушей нет? — Схватил не сильно его за ухо, тряхнул.

Он не на шутку испугался и заблеял. Такой информации, конечно, доверять нельзя, но а что мы еще хотели от простого бойца.

— Дон… Говорят, что мы должны выйти к Дону.

Я повернулся, перевел.

— Увести. — Подытожил Савелий Иванович. — Смотрите, чтобы не сбежал. В дивизию пошлем, в штаб. Пусть более точно все разбирают.

Бойцы подхватили фрица под руки и повели к двери. Он уперся, выкрикнул.

— Нет! Не убивайте! Скажите им! Скажите! Нет!

— Иди. — Процедил я холодно.

Его выволокли наружу, а начальник штаба вновь вздохнув так тяжело, что казалось все бремя мира лежит на его плечах, заговорил:

— Завтра будет тяжелый день. Очень тяжелый. — Повернулся к радисту, начал диктовать сообщение. — Передавай. По данным, полученным от языка части шестой танковой дивизии и части дивизии Великая Германия, вышли…

За дверью штаба возня с пленным резко усилилась. Он заорал что-то дикое. Удалось разобрать только:

— Нет… нет… Не стреляй!

Потом хлопнул выстрел, затем второй.

Комиссар был ближе к двери чем я, выбежал первым, выхватывая пистолет. Я последовал за ним, но остался в дверном проеме.

— Что здесь происходит⁈ — Взревел он.

Но, все было понятно.

Один из бойцов сидел на земле, мотал головой, смотрел на второго. А тот, который еще в штабе выглядел сильно злым, держал винтовку дулом чуть к земле. Из нее он только что убил пленного. Фриц лежал на боку с простреленной грудью.

— Бежать хотел. — Бледный боец повернулся, уставился на нас. — Бежать, товарищ батальонный… комиссар. — Он очень сильно нервничал, дыхание участилось, руки подрагивали от напряжения.

Я понимал, что красноармеец врет. Голову могу дать на отсечение, парень толкнул своего напарника, чтобы сделать вид, будто это сделала немец. Тот опешил, заорал, но красноармеец пристрелил его без всякой жалости. Пленного.

Понимал ли это Потапчик? Думаю да, он был толковым человеком, въедливым и подмечающим мелочи.

— Красноармеец. Ты понимаешь…

— Да, товарищ батальонный комиссар. Готов понести… — Он сбился, голос его дрожал. — Он, он бежать хотел. Товарищ комиссар.

— Боец. Этот пленник был нужен. И. Он пленный! — Продолжал давить на него Савелий Иванович. — Ты понимаешь, что это трибунал?

— Понимаю, товарищ комиссар. Я… Я кровью искуплю. В первых рядах завтра, в обороне. Я готов. — Говорил сбивчиво, но я понимал, что этот парень все для себя решил. Молодой, двадцати еще нет, это точно. А в глазах не растерянность, нет. Злость еще не угасшая.

— Товарищ… — Начал было я.

— Отставить. — Процедил Потапчик. — Оружие сдать. Стрелка взять под стражу. — Это уже относилось к напарнику стрелка. — Разберемся. Выполнять.

Сидящий на земле и не очень понимающий, что произошло второй красноармеец, поднялся.

— Ты зачем? — Непонимающе проговорил он, пялясь то на немца в луже крови, то на сотоварища своего. — Ты зачем?

— А как! Как иначе! — Юнец дрогнул, уставился на него, перевел взгляд на нас с комиссаром. — Как⁈ У меня сестра… младшая… — Голос его сломался, вот-вот и расплачется.

Я не спеша двинулся к нему, смотрел в глаза.

— Боец, оружие опусти. Здесь все свои. — Шаг, второй. — Показал рукой, ладонью, медленно на землю. — Что с твоей сестрой? Что случилось?

— Что? Товарищ батальонный комиссар знает. Он же сам нам… Сам газеты. — Слезы потекли из глаз стрелка.