"Лучший" папа (СИ) - Вишневская Виктория - Страница 24

— Хороший мужик, — мечтательно тянет Ира, утыкаясь в окно и рисуя пальцем сердечки на запотевшем стекле.

— Ты что, влюбилась? — подтруниваю над ней, пряча улыбку.

— Не, староват для меня, — хихикает. — Но вот для тебя… — шаловливо улыбается, подмигивает. — Да он от тебя глаз оторвать не мог весь день! Уверена, в его мыслях вы уже…

— Ира!

— Поженились! Я не договорила! — делает невинные глаза.

— Ещё раз скажешь подобное — язык вырву!

— Фу, что за древность? В наше время интернетом лишают, — фыркает она, скрестив руки на груди.

— Спасибо за идею. Неделю без интернета!

— Ну, Кир! — жалобно тянет, но улыбка всё равно расползается по лицу.

Довольная собой, прикрываю глаза. Машина урчит, а я на полчаса проваливаюсь в тёплый, тяжёлый сон.

Выходные пролетают чересчур быстро — щёлк, и всё. В понедельник, с кофе в одной руке и пакетиком из аквапарка в другой, выхожу на работу и почти бегом лечу в кабинет к боссу. Мы там купили брелоки в виде рыбин, и я им их так и не отдала.

— Босс у себя? — спрашиваю у секретаря, заглядывая в приоткрытую дверь.

— А босса нет, — радостно сообщает она, как будто это лучший подарок понедельника. — Он в деревню уехал.

Я моргаю, зависаю на полуслове.

А-а… Какая ещё деревня?

Глава 24. Ренат

Я вваливаюсь в деревню, как ураган: пыль столбом, солнце в глаза, машина икает на каждой кочке, телефон теряет сигнал и вместо музыки начинает жужжать «бе-ме». Тимур в детском кресле прижимает к груди плюшевого динозавра, которого мы купили по пути.

Фанат, блин.

— Папа, а это уже бабушка? — крошечный пальчик указывает на незнакомую женщину у забора, что стоит к нам кверху попой и выдергивает траву.

— Нет, наша баба другая. Сейчас подъедем.

Дом родителей видно издалека. Конечно: самый лучший забор в посёлке, кровля дорогая, окна блестят. Я же настоял. И вот за этим шикарнейшим забором — кролики, куры, гуси; как ни в чём не бывало разгуливают и засирают мамин идеальный огород с геометрией в три линеечки.

Двор встречает меня запахом укропа, свежескошенной травы и воплем петуха, который явно опоздал на свою смену часов на шесть. У входа в дом уже стоит мама. Мамочка. Вредная, любименькая, с аккуратно уложенным пучком и губами, сжатыми так, будто держит себя в руках из последних сил.

Ждала с самого утра, как я позвонил?

— Ренатик! — голос у неё такой, будто меня не было три года, а не три месяца. — Ты что, худой? У тебя под глазами синяки! Это что, мода у вас в офисе? — и тут же взгляд падает на Тимура. Она сбивается, как будто кто-то переключил канал. Наклоняет голову, глаза делаются круглыми. — А это у нас кто такой?

— Здластвуйте, — уверенно здоровается малец.

— Мам, давай всё по порядку, — говорю, хотя самому не терпится всё ей рассказать. Сердце стучит, ладони вспотели, но внутри — ураганище. Быстрее хочется с ними поделиться всем! — Я не худой, а синяки — потому что не высыпаюсь. А Тимур — твой внук.

— Внук?! — верещит мама и хватается за сердце, хотя оно у неё никогда больным не было. — Дед! Ты слышал?! Дед, ты где?!

— Мам-мам, не переживай…

— В смысле — внук?! — она мечется взглядом между мной и Тимом, резко застывает, сверлит в сыне дыру вниманием. Долго, как будто пытается разглядеть в нём все черты по каталогу. Как раз из-за сарая вылетает папа с вилами.

— Чё, мать, кто обидел?!

При виде меня он роняет вилы, отпинывает их ботинком в сторону и летит навстречу.

— Сыночка! Шалопай эдакий! Приехал наконец! Ты чего мать до слёз доводишь, паршивец?!

Как быстро у него меняется настроение — я не успеваю.

Он подбегает, сперва хватает маму за плечи, успокаивающе сжимает, потом разворачивается к Тимуру и ко мне.

— Чего ты? — спрашивает маму мягче, чем обычно.

— Ты смотри, — кивает она на Тимура, — вылитый Ренатик в детстве. Один в один. Ну скажи?

Папа прищуривается, затем глаза округляются — прямо два блюдца.

— Реально один в один, — уважительно протягивает. И присаживается на корточки к уровню Тимура. — Ты чей будешь?

— Ленатович я, — уверенно заявляет Тимур, уже без прежней растерянности. В офисе он со всеми здоровался и отвечал, вот и выработал себе уверенность. — Тимул Ленатович.

— Ты смотри-ка! — шепчет папа, и в голосе у него что-то нежное, редкое. — Ренатик, правда наш?

— Наш, наш, — расплываюсь в улыбке, глажу мальца по макушке. От прикосновения он смеётся. — Всё расскажу в доме. Наша жареная картошечка на горчичном масле готова?

— Готова-готова! — радостно лепечет мамуля, хлопая в ладошки. В глазах — слёзы, улыбка такая, что щеки сводит. — С салатиком овощным. Тимурка, давай ручку, пошли в дом.

Папа всё ещё в лёгком шоке, но плетётся рядом, бурчит себе под нос: «Вот это номер… внук… вот это да…» Шмыгает, утирает глаз, будто пылинка залетела.

Мы заходим в кухню — шикарную и одновременно домашнюю: всё деревянное, на стульях вязаные салфетки, на цветастой скатерти — букет васильков, окна распахнуты, занавески танцуют от ветра. Здесь мама — королева.

— Садитесь, мальчики мои, садитесь. Тимур, может, молочка домашнего? Только сегодня купила с утречка у соседей.

— Молоко! — Тим подскакивает на стуле. — Молоко буду!

— Он молочный маньяк, — рассказываю родителям, плюхаюсь за стол. Запах картошечки поднимается тёплой волной, и я готов улететь на седьмое небо от счастья. На горчичном масле-то!

— Точно в тебя весь, — улыбается мама, наливая молоко в толстый стеклянный стакан. — Ты мало того, что от сиськи оторваться не мог, так ещё потом до шести лет с банкой молока ходил.

— Не помню, — бурчу, хватая вилку. Жареная картошечка, укропчик, мммм.

— Ладно, — мама ставит перед нами хлеб и кажется всё, что найдёт в холодильнике. — Давай, рассказывай, как так вышло. Где невестка наша? Ну, мамуля такого сладкого пирожочка, — она заглядывает Тимуру в глаза, поправляет ему челку.

Это она точно сказала — пирожочек. Щёки вон какие отъел.

Я, наворачивая горячую картошку, рассказываю всё по порядку.

— И тест ДНК показал, что он мой, — говорю в конце, с гордостью, едва сдерживая улыбку.

— Внучок, — довольно протягивает папа и прижимает к себе сияющего Тимура, который уже выдул целую кружку молока и облизал белые усы. — Ты смотри, мать, как сын твой подсуетился. Ты ему ещё недавно: «Дитя пора», — а он: «Не надо, не надо», — а тут на тебе — бац! — и готово. И с пелёнками-распашонками мучиться не надо!

В оптимизме я точно в отца. Конечно, круто. Только жаль, что я не видел, как этот карапуз рос. Как думаю об этом — тоска наводит. Первые шаги, первые слова… Это же такой трепет!

Сейчас радость вызовет у меня только то, что он сам помоет себе попу после туалета.

— Радость-то какая! — мама сияет. — И на сколько вы к нам?

— Ты нас уже выселяешь? — хмыкаю.

Поездка вышла наполовину спонтанной. Я всё думал, когда к матери наведаться, тянул. А тут Малинина допекла, раздраконила ещё сильнее купальником своим и грудью мягкой. Я уже скоро взорвусь. Думал прямо в аквапарке её изнасилую.

А в деревне хорошо. Девчонок почти нет, если только местные, но мы с Тимом вряд ли с ними пересечёмся. На днях на рыбалку сгоняем, в баньке попаримся, хотя у родителей есть человеческая ванная. Потом покажу Тиму курочек, познакомлю с ленивым котом Степаном — тот только и умеет, что зевать да хвостом лениво шевелить.

— Да ты что! — оживляется мама, вскакивает и уже роется в шкафчике, звеня банками. — Мне же надо расписание составить. Когда пирожки испечь, когда рагу в горшочках. А борщ!

— Пиложки... — мечтательно тянет Тим, откидываясь на спинку стула. — Бойщ!

— Ты смотри, какой у него аппетит! — папа смеётся. — Точно весь в Рената.

Мы дружно хохочем и обедаем.

Сын не отлипает от дедушки с бабушкой, болтает без остановки. Мы рассказываем, как живём, что и как у нас устроено, он вставляет свои «важные» уточнения: как одна тётя Кира его подкармливает, как недавно мы были в аквапарке, как он сам «почти плавал, но немножко тонул».