Адское пламя - Померой Мариэль - Страница 7

Кэл, ее личный телохранитель, который находился рядом почти круглые сутки, был здесь ее единственным другом, единственным диоскуром, который не считал ее присутствие бременем. Он помогал ей, выслушивал ее, видел ее в полном отчаянии; после смерти матери он был ей ближе всех, Ахейя считала его почти родственником. Но ночью он не имел права находиться в ее комнатах, и даже если бы сейчас пришел, то не в силах был бы помешать Офиону.

– Я не могу допустить, чтобы из-за тебя страдала репутация этой семьи.

Офион произнес слово «семья» таким тоном, как будто это было непристойное ругательство, потом бросил на диоскуров многозначительный взгляд. По его знаку охранники набросились на Ахейю; один схватил ее за щиколотки и протащил по кровати, второй надел на нее наручники. Она застонала, когда холодный металл впился в кожу, начала вырываться, хотя знала, что это бесполезно, стиснула зубы так сильно, что заболела голова. Понимая, что ничего не выйдет, она все же боролась с отчаянием и упорством загнанного в угол зверя, пиналась и кусалась и таки задела одного из диоскуров. Тот злобно зашипел, дал ей пощечину, и от боли у нее на глазах выступили слезы.

– Лицо не трогать, – лениво произнес Офион.

Ахейя взвыла, когда мучители привязали ее к столбу кровати и затянули путы так, что висок прижался к белому камню, и она вынуждена была смотреть в лицо своему отцу.

Улыбаясь, как крокодил, он играл золотым браслетом, и его крылья слегка подрагивали. Офион всегда выглядел каким-то нервным в такие минуты, словно ему хотелось наказать ее лично, но он заставлял себя сдерживаться могучим усилием воли.

Диоскуры в костюмах, стоявшие у нее за спиной, зашевелились.

Она услышала шорох ткани, потом почувствовала прикосновение чужой руки, которая расстегивала платье на спине. Ахейя знала, что будет дальше, потому что уже переживала этот кошмар, и не один, а множество раз. Они всегда приходили по ночам, исцеляли раны и удаляли шрамы – кроме тех случаев, когда Офиону хотелось, чтобы она помнила, – а на рассвете уходили, оставив ее целой и невредимой, но сломленной морально.

После первого удара Ахейя всегда задыхалась, как будто из нее вышибали дух. Боль была невыносимой, плеть рассекала кожу на спине. Она пыталась подготовиться к следующему удару, но Офион заранее предупреждал палачей, чтобы они меняли промежутки между ударами. И она не могла предугадать, в какой момент плеть коснется ее тела. Чем дольше она сопротивлялась, тем дольше продолжалось избиение.

Ахейя стиснула зубы, чувствуя, как слезы текут по щекам, и стала молиться Богам о том, чтобы они позволили ей как-то отвлечься.

В этот момент Офион подошел ближе. Она твердо решила не издавать не звука, он не должен был получить то, за чем пришел; и все же слезы продолжали катиться по лицу, капельки пота выступили на лбу и висках.

– Ты такая упрямая, кори.

Офион усмехнулся, сунул руку во внутренний карман пиджака. Вытащил нож и поднес к ее лицу. В отполированном золотом клинке отразились ее широко раскрытые голубые глаза; Ахейя не сумела скрыть свой ужас, когда он провел плоской стороной ножа по ее щеке.

– Посмотрим, что можно сделать, чтобы вбить в эту хорошенькую тупую головку правила хорошего тона.

«Нет. Нет. Этого не может быть».

Офион никогда прежде не участвовал в истязаниях лично. Ахейя услышала собственное хриплое дыхание. Отец отошел куда-то в сторону, скрылся из виду. Она стала вырываться так отчаянно, что на запястьях появились ссадины от наручников.

«Нет, нет, нет».

Ахейя не могла дышать, не могла говорить, не могла думать…

А потом она почувствовала, как острие ножа вонзается в открытую рану на спине, и закричала.

Глава 4. Ахейя

– Очнись.

В легкие Ахейи хлынул горячий воздух; она задыхалась и хрипела, в горле пересохло, спазмы не прекращались. Потом накатила тошнота, такая сильная, что рот мгновенно наполнился слюной, и она едва успела перевернуться на бок, чтобы не захлебнуться. Жгучая, отвратительная на вкус жидкость с плеском полилась на какую-то блестящую темную поверхность. Плеск породил в помещении эхо.

Ей наконец удалось открыть глаза, но и после этого Ахейя ничего не смогла толком разглядеть. Туман никак не рассеивался. Она попыталась вытереть губы тыльной стороной руки, и от мерзкого вкуса во рту ее снова начало мутить.

– Твою мать, – пробормотала она, пытаясь подавить приступ тошноты.

– Я не буду это убирать, – произнес незнакомый голос.

– Иди ты знаешь куда, Люк, – буркнул другой голос, тоже незнакомый.

Ахейя поморгала, почувствовала, как слезы выступили на ресницах, и наконец, открыв глаза, обнаружила прямо перед собой какого-то нефилима, которого никогда в жизни не видела. Его черная рубашка была пропитана, судя по всему, ее рвотными массами. Ахейя подняла взгляд от испорченной одежды к лицу нефилима и заметила на его шее и нижней челюсти черные татуировки, которые почти сливались с темной кожей. На этом смуглом лице выделялись янтарные глаза, такие яркие, что в них невозможно было смотреть. Взгляд незнакомца смутил и встревожил Ахейю; почему-то показалось, что он может читать ее мысли. Казалось, суровое выражение никогда не сходит с этого лица. Нефилим сдвинул брови.

– Я испортила твою рубашку, – еле ворочая языком пролепетала Ахейя, одновременно пытаясь понять, что реально – сцена с Офионом или то, что ее окружало.

– Тебе стоит задуматься над приоритетами, – спокойно ответил нефилим и помог ей лечь на мягкую бархатную подушку. Ладонь, которая коснулась ее затылка, была жесткой, мозолистой.

Ахейя не сводила с него взгляда и следила за каждым его движением до тех пор, пока ее внимание не привлекла какая-то вспышка позади его головы. Вытянув шею, она обнаружила, что темный потолок комнаты усыпан крошечными белыми точками, напомнившими ей умирающие звезды. Каждую секунду очередная сверхновая вспыхивала на потолке, медленно гасла и превращалась в черную дыру, после чего вокруг нее возникало свечение, и сияние всех оттенков радуги озаряло комнату.

Сверхновые освещали стены, облицованные темным мрамором и украшенные затейливой резьбой; кроме орнамента мраморные плиты стен и пола были испещрены золотыми прожилками. Это была не комната, а скорее зал; ниши в стенах перемежались высокими, массивными колоннами, увитыми цветущими лианами. Ахейе показалось, что она узнает изящные черные цветы: видела их на иллюстрации в книге, которую читала в Келосеросе. Если она правильно запомнила, эти цветы назывались «аклис»; они имели и другое, более меткое название – «цветок смерти». Цветы источали резкий пьянящий аромат, чем-то напоминавший аромат экзотических специй; этот запах смешивался с запахом благовоний, которые горели в курильницах. Курильницы были сделаны из потускневшего золота и имели причудливую форму, причем во всем зале нельзя было найти двух одинаковых. По помещению были расставлены диваны и кресла ярких цветов на толстых золотых ножках, которые контрастировали с черным мрамором; кресла стояли группами вокруг столиков из чистого золота.

Ахейя перевела дыхание и постаралась успокоиться, повторяя себе, что кошмар, который она только что пережила, был всего лишь кошмаром. Келосерос был далеко. Она находилась… в Алхире. Ахейя медленно повернула голову и снова оглядела сидевшего рядом нефилима. Его темные волосы были заплетены в косу, но одна прядь упала на огненные глаза, когда он вытирал руку о рубашку. На ткани остались следы грязи и пота.

Ее грязи. Ее пота.

У Ахейи снова скрутило живот, когда перед глазами возникли алые барханы; раскаленный песок обжигал ступни, проникал в рот, в нос, набивался в глаза. От песчинок, попавших в порезы на руках, жжение усиливалось, кровь была горячей, липкой, и зубы варколака…

Ахейя ахнула, села, охваченная невыносимым ужасом, машинально потянулась к щиколоткам, думая увидеть глубокие кровоточащие раны.

Но ничего не нашла. Никаких ран.