Под завесой страха - Шарифф Самия - Страница 22

Я не верила своим ушам!

Мать поставила цветы в вазу, которую принесла медсестра.

— Увидев такой букет, эта так рот и раскрыла, — с гордостью сказала она моему мужу. — И я рада, что она знает: это ты его подарил Самии. Пускай видит, что наши мужчины дарят нам цветы также, как это делают европейцы.

Мать с Абделем одновременно рассмеялись. Для них, двух сообщников, имела значение лишь видимость. Они походили на гиен, затаившихся перед добычей. При малейшем движении они бросились бы на меня и съели заживо.

— Где мой малыш? Мне необходимо его покормить, у меня болит грудь.

— В коридоре, спит у себя в коляске. За ним присматривает мой хороший приятель, — ответил Абдель.

— Принеси мне его, пожалуйста!

Подойдя к моему мужу, мать что-то прошептала ему на ухо. Потом Абдель ушел за ребенком, а мать помогла мне устроиться в кровати так, чтобы было удобно кормить, несмотря на мои травмы. Мой малыш сосал очень энергично, хотя перед выходом, как сказал Абдель, он давал ему рожок.

— Но он не захотел его брать, — посмеиваясь, поспешно сказал Абдель. — Думаю, месье предпочитает мамину грудь. Настоящий сын своего отца!

Мать нашла это замечание очень остроумным. Воспользовавшись случаем, она заметила, как повезло ее дочке, что у нее муж с таким хорошим чувством юмора. Я не знала, что и сказать…

Когда кормление закончилось, мать снова взяла у меня сына под тем предлогом, что нужно вернуться домой, так как Абдель забыл пеленки.

— Мы приедем к тебе завтра днем, если врач разрешит. Не позволяй никому влиять на тебя в том, что касается твоего долга супруги и матери. Ты моя дочь и дочь своего отца. Более того: теперь ты знаешь, что означает быть матерью. До завтра, и хорошенько отдохни, — посоветовала она перед уходом.

Это правда — теперь я была матерью. Это я ощущала каждой клеточкой своего тела. Я любила свое дитя безусловной любовью, не зависящей от того, какого он пола. Для меня быть матерью означало любить и защищать своего ребенка, в противоположность моей матери, видевшей во мне лишь помеху и тяжкий груз, который ей предстоит тащить. Разве я виновата, что родилась девочкой? Имела ли дочь право на существование в семье Шарифф? Прости меня, мама, что я существую…

В детстве я чувствовала себя каким-то некрасивым существом. от которого всем хочется избавиться. Теперь мне казалось, что близкие считают меня бесполезной молодой женщиной и одновременно ждут от меня многого. Я была в центре ужасающей дилеммы: меня считали никчемной, но ожидали от меня всего.

В те времена я думала, что до последнего вздоха обречена на такую жизнь, и мирилась с этим. Сегодня я сержусь на себя, что подчинялась и так долго позволяла себя разрушать. Но тогда другого выхода я не видела.

Я должна была прогнать эти мысли, мешающие уснуть. Мне следовало воспользоваться теми мгновениями, когда я одна и в безопасности! Как же трудно закрыть глаза, когда в голове мельтешит тысяча и один вопрос! Но мне это удалось.

Когда на следующее утро я проснулась, мои груди буквально разрывались от переполнявшего их молока. Медсестра сочувственно принесла мне аппарат, с помощью которого я смогла избавиться от излишков, которые с удовольствием отдала другим преждевременно рожденным детям.

Из-за недавно наложенных новых швов я ходила так же медленно, как на следующий день после родов. Но несмотря ни на что, чувствовала себя гораздо лучше и собиралась выписаться из больницы, чтобы снова быть со своим маленьким сыном, которого мне уже не хватало.

Мой муж вошел в палату вместе с доктором. Тот спросил, что я предпочту: остаться в больнице или вернуться домой.

— Мне не терпится вернуться домой, чтобы поскорее встретиться с сыном. — искренне ответила я. — Как я вам уже обещала, я буду внимательнее к себе.

Когда доктор попросил моего мужа оставить нас на пять минут, тот отказался.

— У нее есть право голоса, — настаивал доктор.

Для него было в порядке вещей, что женщина может высказать свое мнение, но он не знал, что у нас этим правом обладают исключительно мужчины. За своих женщин решают они. Абдель заговорил по-арабски:

— Давай скажи ему еще раз, чего ты хочешь. Похоже, ты его не убедила.

— Это так, доктор! — повторила я со всей возможной убедительностью. — Я спешу выйти из больницы, чтобы поскорее увидеть своего сына.

Медсестра привезла кресло-каталку, чтобы помочь мне добраться до машины.

— Идем, — поторопил меня Абдель. — Надеюсь, доктор, нам не придется с вами больше встречаться.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил тот.

Затем медсестра помогла мне удобно устроиться в кресле-каталке.

— Если это снова повторится, — шепнула она мне на ухо, — как можно скорее свяжитесь с нами, и мы вам поможем.

Едва сели в машину, мой муж резко рванул с места.

— Надеюсь, ты ничего не рассказала! — произнес он с явной угрозой в голосе.

— Нет, ничего, и в любом случае мне нечего рассказывать.

— Вот это хороший ответ! Теперь ты начинаешь понимать. Жаль, что все это произошло во Франции. У нас на родине ни перед кем не пришлось бы отчитываться. Во Франции нас контролируют, так как мы живем в их стране; нам хотят помешать жить со своими женщинами как положено. Мужчину, который бьет свою жену, ожидает тюрьма. Французы хотят изменить законы Всевышнего. Несчастные, да будут они прокляты навеки! Все, чего я сейчас желаю, это снова оказаться с тобой наедине и наслаждаться, как раньше.

— Как раньше не получится. Не забывай, что у нас Амир и о нем нужно заботиться.

— Завтра никакого младенца с нами не будет! — с очень довольным видом объявил Абдель.

— Как это никакого младенца?! — вскричала я. — Где Амир?!

— Никогда не повышай на меня голос, женщина, — сквозь зубы процедил муж, глядя на меня с яростью. — Твой сын дома, но завтра он вместе с твоей матерью летит в Алжир.

Все мои чувства моментально обострились. Моему малышу грозила опасность. От страха все внутри меня сжалось. Они хотят отнять моего ребенка — плоть от плоти, кровь от крови. Я обезумела и больше не понимала, что происходит. Я была готова, словно дикий зверь, зубами и когтями защищать того, кто все еще был частью меня. Никто не вправе отобрать у меня моего сына!

— Нет, это невозможно! Я поговорю с матерью. Она знает, что это такое — когда у тебя есть ребенок! Ты лжешь! Моя мать никогда не совершит со мной такой жестокости; она же все-таки моя мать! Она никогда не согласится навредить моему малышу!

Моя мать… Произнося эти слова, я почувствовала, как в самой глубине души зашевелились сомнения. Если моя мать не понимает, что я чувствую, и решила не обращать внимания на страдания своей дочери, что будет? Постепенно я поняла, что, возможно, ее поддержка не настолько безоговорочная, как я могла предположить. Но я не стала уделять внимание дурным предчувствиям, а попыталась повлиять на решение мужа, воззвав к его отцовским чувствам.

— Малыш постоянно нуждается в матери. Она кормит его и о нем заботится. Кроме того, малышу необходим отец. Сможешь ли ты жить без него? Разве мы с тобой для того произвели его на свет, чтобы отдать?

— Он ни в чем не будет нуждаться. Твои родители станут его любить и хорошо содержать.

— С нами он тоже ни в чем не будет нуждаться. Я дам ему больше любви, чем любой другой человек, и недостатка в чем-либо у него тоже не будет.

Мир вокруг меня рушился. Я была в отчаянии.

— У твоего отца всего этого ему достанется больше! — продолжал Абдель, безучастный к моему горю. — И у Амира будет больше наследства, так как он получит свою долю в дополнение к твоей. Представляешь себе, как я тогда разбогатею! Забудь о своем сыне! Твоя мать прекрасно о нем позаботится. И она ему не чужой человек.

Абдель был глух к моим переживаниям и безразличен к судьбе своего собственного сына. Он думал только о деньгах, поэтому я закончила разговор. Было очень больно сознавать, что защищать своего ребенка мне придется в одиночку.